Страница 2 из 19
Я не буду ждать, пока меня вытащат, как котенка из коробки. Эффект неожиданности становится
моим единственным преимуществом.
Резко дергаю ручку на себя и толкаю дверь плечом изо всех сил. Она распахивается с
протестующим скрипом, ударяя по сугробу и по ногам того, кто стоит снаружи.
В салон врывается ледяной ветер, пахнущий снегом, хвоей и чем-то еще... псиной? Старым
мехом?
Огромная фигура в тулупе нависает надо мной, заслоняя собой весь мир, весь свет и кислород.
— Эй, вы в порядке? Я видел, как вы... — доносится низкий бас из глубины мехового
воротника.
— ПОЛУЧАЙ, УБЛЮДОК! — ору, выпрыгивая из машины, как черт из табакерки.
Я вкладываю в удар всё: три года страха, бессонных ночей, переездов, смен номеров,
параноидальных оглядок через плечо. Три года украденной жизни. И еще — неудачное свидание,
слово «уютная» и весь этот чертов День святого Валентина.
Бита описывает дугу, целясь в район ушанки.
БДЫЩ!
Удар приходится в плечо. Тулуп оказывается слишком толстым, он гасит инерцию, но звук все
равно смачный, глухой, как удар по мешку с песком.
Меховая гора рычит, словно раненый медведь. Не кричит, не ругается, а именно рычит.
— Какого... — начинает он, но я не даю ему договорить.
Замахиваюсь снова, целясь ниже, в корпус, но тут мир переворачивается. Его пальцы смыкаются
на моем запястье горячим, живым капканом, от которого ток проходит прямо к позвоночнику.
Резкий рывок, и меня впечатывают спиной в борт моей же машины. Металл холодный даже через
шубку. Воздух вылетает из легких со свистом.
Бита вылетает из моей руки и исчезает в сугробе с глухим шлепком.
— Совсем больная?! — гремит «медведь» прямо мне в лицо. Его дыхание обжигает щеку паром.
Зажмуриваюсь, ожидая удара ножом, удавки, чего угодно. Сердце бьется где-то в горле,
перекрывая дыхание. Руки, которые держат меня за плечи, слишком сильные. Я не смогу
вырваться.
Но удара нет. Есть только тяжелое дыхание и запах... не псины, а морозной свежести, кожи,
табака и мужского одеколона. Чего-то хвойного и терпкого.
— Руки по швам! — командует низкий голос, с хрипотцой, от которой вибрирует воздух между
нами. — Не дёргаться!
Открываю один глаз. Потом второй.
Мужик отпускает меня, делает шаг назад и с раздраженным рычанием дергает завязки своего
необъятного тулупа. Снег сыплется с его плеч.
— Что вы... — сиплю, прижимаясь спиной к машине. Мысли мечутся. Эксгибиционист в лесу? В
самом деле? Такого поворота даже моя жизнь не предполагала.
Тулуп распахивается, и в тусклом свете, льющемся из салона машины, становятся заметны
золотые пуговицы, поблескивающие на фоне тёмной ткани, погоны с аккуратными нашивками и
портупея, пересекающая широкое плечо. Значок с эмблемой властно бросает свой отблеск, словно
намекая, что передо мной не маньяк, а человек, явно связанный с законом.
Моргаю раз за разом, но перед глазами всё ещё плывёт, как будто в голове заело механизмы, и
они отказываются слаженно работать, оставляя меня в состоянии растерянности.
Вместо маньяка передо мной стоит офицер полиции. Майор, судя по звездам на погонах, которые
сейчас выглядят как насмешка вселенной надо мной.
Он стягивает ушанку, и я вижу лицо.
Господи.
Жесткое, будто вырубленное из гранита. Темная борода, аккуратно подстриженная, с проседью
на подбородке. Волевая челюсть, которой можно колоть орехи. Прямой нос с едва заметной
горбинкой, оставшейся от старого перелома. И глаза цвета арктического льда, холодные,
пронзительные, в которых сейчас плещется смесь боли, раздражения и плохо скрываемого желания
кого-нибудь пристрелить. Желательно меня.
На его шее, там, где расстегнут воротник кителя, бьется жилка. Спокойно так бьется, ровно.
Совсем не так, как моя, которая сейчас прорвет кожу.
Он массирует плечо через форму, морщась.
— Нападение на сотрудника полиции при исполнении служебных обязанностей, — цедит он сквозь
зубы, не сводя с меня взгляда. Низкий, хрипловатый голос заставляет что-то вибрировать внизу
живота. — Статья 318 Уголовного Кодекса Российской Федерации. Лишение свободы на срок до
десяти лет. С праздничком, гражданочка.
Он стряхивает снег с рукава резким, злым движением.
Я сползаю по дверце машины вниз. Колени подгибаются. Снег под ногами хрустит, когда я
приземляюсь задницей в сугроб.
— Вы... вы мент? — вырывается у меня тонкий, детский писк. Господи, как интеллигентно.
Фрейд бы заплакал от стыда за меня.
— Майор Медведев, — отрезает он. Наклоняется, поднимая мою биту из снега. Взвешивает её в
руке, словно оценивая. — Дмитрий Сергеевич. И я очень надеюсь, что у вас в багажнике не труп
мужа или любовника, потому что иначе я не понимаю, зачем встречать помощь бейсбольной битой
по голове.
Он смотрит на биту, потом на меня, приподнимая бровь.
— Хотя, судя по удару, вы в этом не новичок. Где тренировались? В женской колонии?
— Я думала... — голос дрожит. Адреналин отступает, и меня начинает трясти. Зубы стучат так,
что я едва могу говорить. — Я думала, вы... он. Маньяк. Он преследует меня. Три года. Я
думала, что это он...
Медведев хмыкает. Звук короткий, лишенный всякого сочувствия. Он оглядывает меня с ног до
головы, и его взгляд задерживается на моей шубке из эко-меха, теперь мокрой и облепленной
снегом, на платье, задравшемся выше колен и на моем лице.
Инстинктивно провожу языком по нижней губе и чувствую вкус крови, смешанной с шоколадом.
Вид у меня, должно быть, как у Джокера после неудачного корпоратива.
— Маньяк, значит, — он поднимает вторую бровь. В уголках его глаз мелькает насмешливый
огонек, но взгляд остается сканирующим. — С таким ударом, леди, маньяки должны писать на вас
коллективные заявления в профсоюз. Вы мне чуть ключицу не сломали. Или челюсть. Еще не
решил, что болит сильнее.
Майор поворачивает плечо, и снова морщится. Он выглядит огромным. Даже без тулупа его плечи
шире, чем дверной проем моей квартиры. Он стоит устойчиво, широко расставив ноги в высоких
берцах, словно скала, о которую разбиваются волны моей истерики. Снег на его форме тает,
оставляя темные пятна на ткани.
— Машина сдохла? — он указывает подбородком на мою "Вишенку", наполовину зарывшуюся в