Страница 18 из 19
Глава 7
Ночь с двадцать второго на двадцать третье февраля.
Андрей в камере. Дверь починена наскоро, Гоша вызвал аварийную бригаду, те наживили петли и
заменили замок. Свет восстановлен. Заявление подписано. Вещдоки увезены. Патрульные
разъехались.
Мы одни.
Квартира наполнена остаточным адреналином и запахом его кофе, которым он отпаивал меня
последние два часа, пока я давала показания. Три чашки. Чёрный, без сахара, крепкий до
тремора в кончиках пальцев. Или тремор от другого.
Сижу на кухонном острове. Ноги болтаются над полом. Я слишком вымотана, чтобы стесняться.
Слишком живая, чтобы притворяться.
Дима стоит у окна, спиной ко мне. Смотрит на ночную Москву. Его отражение в стекле
размытое, прозрачное, как проекция из другого мира. Руки в карманах. Плечи подняты, будто он
несёт на них невидимый груз. На скуле запёкшаяся ссадина, которую он заработал на аварии и
которую отказался обрабатывать, буркнув «царапина».
— С наступающим, товарищ майор, — поднимаю кружку. — У меня нет подарка. Не успела купить
пену для бритья или носки...
Медведев медленно оборачивается. Как будто решался, прежде чем повернуться. Его глаза в
свете кухонной лампы не ледяные. Тёмные, тяжёлые, с расширенными зрачками, которые поглотили
почти всю радужку. Он смотрит на меня на своём кухонном острове, с разводами от слёз на
щеках.
Его взгляд соскальзывает по моим голым коленям, по краю домашнего платья, по ключицам,
торчащим из широкого ворота. Возвращается к лицу и задерживается на губах.
Он подходит, и каждый шаг отдаётся в моей грудной клетке ударом колокола. Останавливается
вплотную, между моих коленей, свисающих с острова. Его бёдра касаются моих голеней. Тепло
проникает сквозь ткань его брюк и мою голую кожу, разливается вверх по бёдрам, заливает
живот, поднимается к солнечному сплетению и выше, к горлу, которое сжимается так, что не
продохнуть.
Его рука поднимается. Пальцы, грубые, горячие, с мозолями от турника и свежей ссадиной на
костяшке, касаются моей щеки. Убирают прядь волос за ухо. Задерживаются на скуле. Большой
палец медленно проводит по дорожке от высохшей слезы, и от этого прикосновения кожу
прошивает разряд, уходящий вглубь, к основанию черепа.
— Ты мой подарок, Цветкова, — говорит хрипло. Его голос ломается на моей фамилии,
скрежещет, как ржавый замок, который открывают впервые за годы. — И моё наказание. И моя
награда за выслугу лет.
Слова застревают за грудиной, сбиваются в горячий, колючий ком, переполненный всем тем, что
я прятала за сарказмом и профессиональными диагнозами.
Он подхватывает меня одним движением.
— Дима, — шепчу, и от того, что впервые произношу его имя так, не «Медведев», не «товарищ
майор», не «Робокоп», а просто «Дима», тихо, на выдохе, как признание, всё внутри
переворачивается и встаёт на место одновременно. — Я вешу…
— Ровно столько, сколько нужно для моего счастья, — перебивает он.
И целует.
Первая мысль: господи, надеюсь, у меня приятно пахнет изо рта.
Вторая мысль: его губы горячие, жёсткие, требовательные, и целуется он так, будто штурмует
укреплённую позицию, методично, настойчиво, не оставляя шансов на отступление.
Третья мысль отсутствует, потому что мозг вышел из чата.
Его рука скользит по шее, ложится на затылок, запрокидывает голову. Пальцы зарываются в
волосы у корней, сжимаются, тянут чуть назад, обнажая горло. Колючая хватка отдаётся
вспышкой мурашек от макушки до копчика. Губы соскальзывают с моих, проходят по подбородку,
по линии челюсти, к уху. Зубы легко прихватывают мочку, и из моего горла вырывается звук,
который совершенно точно не предназначался для посторонних ушей.
Мне плевать.
— Десять дней, — рычит он мне в шею, и вибрация проходит через всё тело, от горла до самого
низа, басовой нотой, от которой скручивает живот и поджимаются пальцы на ногах. — Десять
ночей я не сплю, потому что за стеной лежишь ты, и от тебя пахнет клубникой. Десять дней я
схожу с ума.
— Плохая новость, товарищ майор, — выдыхаю, вцепляясь в его плечи, — я не собираюсь менять
шампунь.
Дима несёт меня от кухонного острова через квартиру. Мои ноги обвивают его талию. Руки
смыкаются на шее. Нос утыкается в его ключицу, туда, где кожа горячая и солёная, где под ней
толчками бьётся жилка, и мои губы прижимаются к этому пульсу. Его шаг сбивается, и он глухо
стонет сквозь стиснутые зубы.
Его спальня. Тёмное бельё. Широкая кровать. Он опускает меня на матрас, пружины прогибаются
под нашим общим весом, и простыня холодит разгорячённые лопатки.
— Надеюсь, у тебя крепкая спина и хорошая страховка, — бормочу, потому что сарказм —
последний щит, и если я его опущу, то окажусь невыносимо голая перед этим человеком. Не
физически. Хотя и физически тоже.
Майор нависает надо мной, упираясь ладонями по обе стороны от моей головы. Матрас
проминается под его весом. В полумраке спальни его лицо серьёзное, почти суровое. Бровь. Та
самая бровь. Приподнята.
— Саша, заткнись.
И целует снова.
Его руки медленно скользят вверх, стягивая платье через голову. Прохладный воздух тут же
касается разгорячённой кожи, вызывая едва заметную дрожь. На миг меня накрывает волна
знакомого стыда, словно тень от старых неудачных свиданий и чужих слов, оставивших шрамы.
Мягкость живота, линии бёдер, которые будто всегда претендовали на большее пространство, чем
позволяли рамки стандартов. Всё это всплывает в голове, но его тёплый взгляд, будто
рассеивает этот гулкий рой мыслей.
Его широкая ладонь накрывает меня от пупка до нижних рёбер. Он наклоняется и целует мой
живот. Там, где он мягкий, где перекатывается складка, где я всегда втягиваю на пляже.
Целует медленно. С закрытыми глазами. Его борода колет нежную кожу, и от этого контраста,
грубость его щетины и мягкость его губ, мышцы живота сокращаются, и дыхание рвётся на
короткие, жалкие всхлипы.
— Идеально, — шепчет в мою кожу, и от вибрации его голоса мурашки расходятся кругами.
Горячая влага щиплет глаза. Не от страха. От того, что впервые за двадцать восемь лет
кто-то смотрит на моё тело без оговорок. Без «если бы ты похудела». Без «ты такая уютная».