Враг имератора

Между нами закружилась, потрескивая, магия. Мы вместе лежали в грязи и Тумане. Я прижимал её к себе, пока над нами полыхали деревья, а пепел сыпался, словно дождь.

— О чём ты? — тихо спросила она. Закопчённые ресницы дрогнули; изнеможение читалось в каждой черте лица. Только что она явила такую мощь, что земля содрогнулась. — Между нами ничего нет.

— Хватит лгать самой себе. — В животе всё ухнуло — такое ощущение падения я испытывал только рядом с ней. На следующий день после нашей встречи я вытатуировал бабочку внизу живота. Рядом с ней я оживал. В разлуке я был ничем.

Я потянулся к ней; пальцы дрожали от отчаяния.

— Не трогай меня. — Она увернулась от ласки и снова отвергла мою нежность.

Грудь пронзила такая боль, словно сердце рвали на части. Мука нарастала; её отвержение было невыносимо. Я жаждал быть с ней, а она не чувствовала совершенно ничего. Как такое возможно после нашей нежной близости? Это всё равно что целыми днями без передышки разрывать меня на части и жечь в драконьем огне.

Моя любовь осталась безответной.

Прошу, благословенный дух бури, помоги ей прозреть.

— Мы созданы друг для друга, — хрипло произнёс я, ненавидя звучавшую в голосе сломленность. Из-за неё я превратился в жалкое ничтожество.

Наша близость вознесла меня над землёй, навсегда изменила мою жизнь и оставила во мне неизбывную нежность. После этого Зора могла вонзить в меня кинжал. Я заметил миг, когда она об этом подумала. Но вместо этого она всего лишь огрела меня рукоятью. Значит, её намерения были чисты. Она обо мне заботилась. Я это знал.

— Прошу, — выговорил я сквозь зубы.

— Нет. — Она покачала головой, упрямо стиснув челюсти; во взгляде таилась печаль.

Почему она продолжает лгать себе?

Всё должно было быть иначе. Ей следовало влюбиться без памяти и склониться к моим ногам. При такой химической совместимости, при таком всепоглощающем влечении она просто не могла сопротивляться. Её не должно было волновать, что я убил пару бесполезных людей, чтобы добиться своего. Это не имело никакого смысла. За всю историю ещё не случалось столь сокрушительного отказа.

Может, дело в наследственности? Маркс Равенал был известен как Тёмный Грозовой фей — один из самых жестоких Королевских магов за всю историю, а среди бессмертных это о многом говорило. Вот уже несколько веков его разыскивали как преступника. Если Маркс что-то задумывал, остановить его не мог никто. Одержимый и опасный, он не признавал никаких нравственных законов. Он отказывался признать унаследованное мной право на власть над Империей Драконис.

Несколько веков назад он открыто объявил себя врагом короны.

И до сих пор вёл против нас войну в одиночку.

Теперь он ослушался моего прямого приказа и похитил мать Зоры. Разберусь с ним позже. Как разберусь и с настоящим Тарантулом, который назначил награду за Зору — мёртвую или живую, — хотя я ясно велел брать её живьём. Когда я верну свой трон, расплата настигнет многих.

Распространявшийся повсюду портрет Маркса с матерью Зоры на руках ставил меня в тупик. За ним скрывалась странная история: как такой жестокий мужчина сумел зачать ребёнка с человеческой женщиной. По общему мнению, Маркс был законченным безнравственным гедонистом, и дочь, похоже, унаследовала его упрямство — как и редчайшую способность повелевать водой.

Не было на свете женщины прекраснее.

— Отпусти меня, — едва слышно выдохнула она, словно читая мои мысли, но по-прежнему не глядя мне в глаза. — Ты всё понял неправильно. — Грудь вздымалась всё быстрее, в нежной ложбинке под челюстью бешено бился пульс, словно готовый вырваться из-под безупречной бронзовой кожи. Я чувствовал запах первобытного влечения, бурлившего в её венах.

— Тогда почему, — прошептал я, склонившись к самым её губам, — ты паникуешь, сикзал?

Она затаила дыхание. — Нет. Ты всё не так понимаешь.

— Это ты ничего не понимаешь, — резко сказал я, прижавшись к ней нос к носу; мне было нужно, чтобы она меня увидела. — Совершеннее пары ещё не было. Именно ты ошибаешься.

— Нет, — повторила она со всё большим отчаянием. Мои колени глубже погрузились в тёплую грязь; тлеющие угольки падали на её волосы и плечи, светясь оранжевым, словно снежинки.

Рядом с ней я должен был оставаться обходительным и холодно-отстранённым, искусно вести танец ухаживания, будто в вальсе Осенних фей. По идее, только с ней в моей жизни всё должно было быть просто. Она одна была мне понятна и одна должна была понимать меня.

Но она лишь взглянула на меня и увидела всю гниль моей души. Рядом с ней я не мог скрывать свою истинную сущность. Мои страсти были слишком… необузданными. Она обезоруживала меня настолько, что это становилось опасно.

Зора фыркнула, но её ресницы затрепетали; она выгнулась и прижалась ко мне. — Ты бредишь.

— Неверно. — Я едва коснулся её губ. С каждым отчаянным вдохом я вбирал её запах и не мог удержаться от торжества: её близость была опаснейшим афродизиаком. — Я Александр Садист, прославленный Высший Император бессмертных Грозовых фей, и теперь мой черёд — забрать всю власть себе.

Я поднялся и одним быстрым движением перебросил её через плечо. ХРУСТ. Деревья разлетелись в щепки, когда сверху рухнула Чума. Она приземлилась в золотом мареве чешуи и низко склонилась, позволяя мне сесть верхом.

Пока я усаживался в седло, а Зора висела у меня поперёк спины, она молотила кулаками, но я упивался каждым прикосновением и дрожал от экстаза. Соединявшая нас цепь громко звенела, когда Зора вырывалась.

Чума взревела под нами и взмыла в небо, унося нас в Палладиум.

Зора отчаянно цеплялась за чешую Чумы у меня за спиной, пытаясь найти опору.

Глядя на сверкающий фиолетовый горизонт, я рассмеялся над тщетностью её усилий.

Она закричала во всё горло; крик резал слух.

Стоп. Что это было?

Я прислушался, но в воздухе звенел лишь её голос. А мне показалось, будто вместе с её криком заговорила какая-то женщина. Безумие у нас в крови.

Зора снова забарабанила кулаками по моей спине, и я расслабился, наслаждаясь прикосновениями. Я велел Чуме лететь медленнее и неспешно кружить в небе, пока мы с моей женщиной любовались закатом.