Страница 35 из 73
Сквозь стекла зрительной трубы Штаренберг с ледяным удивлением отметил еще одну деталь: среди вражеских шеренг мелькали фигуры офицеров, которые, хоть и носили турецкие мундиры, держались и отдавали команды на поле боя слишком уж по-европейски.
Фельдмаршал не сразу перевел тяжелый взгляд обратно на свою пехоту, которая продолжала выдвигаться к туркам. Расстояние составляло триста шагов — чуть меньше там, где передовые полки успели преодолеть еще полсотни метров.
И тут Штаренберг с ужасом увидел, как в монолитном, безупречном австрийском строю прямо на глазах начинают зиять кровавые бреши. Турки, находясь на дистанции, немыслимой для эффективного огня, еще до того, как австрийцы подошли на расстояние своего залпа, безжалостно выбивали десятки и сотни солдат.
— Ну что вы молчите⁈ Я спрашиваю вас, что происходит⁈ — срываясь на крик, рычал Штаренберг. — Вы стали бесполезными, если не в состоянии ответить мне на простой вопрос!
Его офицеры хранили гробовое молчание, внутренне кипя от возмущения, что их обвиняют в профнепригодности. Какой же это «простой вопрос», если они сами, парализованные шоком, не могли до конца осознать происходящее? Как, каким образом турецкие ружья способны с такой поразительной, демонической точностью поражать австрийских солдат на таком огромном расстоянии, где в Европе не смели и помыслить не то что о прицельной, но даже о залповой стрельбе⁈
Приказа отступать не было. Обреченная австрийская пехотная линия, смыкая ряды над телами убитых товарищей, упрямо продолжала идти вперед, прямо в пороховой ад. Они катастрофически теряли солдат, но самое страшное — невидимые турецкие стрелки хладнокровно, словно в тире, выцеливали в первую очередь именно австрийских офицеров, обезглавливая полки прямо на марше.
— Это русские штуцера… — побелев, произнес молодой ротмистр, командир посыльных при командующем.
Он уж точно не имел никакого права подавать голос и говорить что-либо вперед убеленных сединами генералов.
— Русские нас предали, я же об этом предупреждал! — тут же, цепляясь за эту мысль как за соломинку, взвился один из старших офицеров.
— Вы сами мне докладывали о том, что у русских не все гладко получалось в Крыму, и что те сражения были весьма переменчивы. Немало побед в них одерживали турки, так что они вполне могли захватить на поле боя много русского оружия! — голос Штаренберга лязгнул металлом. — Ну не могли же русские так открыто отдавать оружие своим же врагам?
Старый фельдмаршал уже не обращал внимания на то, как к его словам отнесутся штабные. Он говорил предельно жестко и решительно — именно с таким ледяным выражением лица и при подобном настроении обычно отдаются короткие приказы об аресте или немедленной казни.
Офицеры подавленно молчали. Все они в эту секунду с ужасом осознавали свою фатальную ошибку: их хваленая военная аналитика по отношению к Османской империи потерпела абсолютный, сокрушительный крах. А ведь еще недавно за эти самоуверенные, заумные доклады в главном квартирмейстерстве Священной Римской империи выдавали немалые премии, а кто-то даже получил за это целое поместье.
Но в этих малодушных душевных терзаниях и попытках замолчать одну ошибку, они прямо сейчас совершали другую, куда более страшную. Пока при командующем шли пустые препирательства, две австрийские линии продолжали свое обреченное движение. Более того, вторая волна атаки, повинуясь ритму барабанов, тоже начала выдвигаться согласно первоначальному плану — ибо спасительных приказов остановиться так и не поступило.
Дальнобойные пули — тяжелые, конусные, с расширяющейся свинцовой юбкой — настолько быстро и беспощадно выкашивали австрийские шеренги, что происходящее напоминало хладнокровный расстрел. Словно пехоту вывели против невидимой стрелковой линии, лишив всякой возможности ответить на залпы противника.
Очередные сто пятьдесят шагов дались австрийцам такой большой кровью, что когда уцелевшие офицеры на передовой приняли отчаянное решение встать в линию для ответного залпа — причем на сорок-пятьдесят шагов дальше, чем это предписывал устав, — сделать это оказалось почти невозможно. Крайне трудно было собрать оглохших от ужаса солдат и выстроить их в плотную линию.
И всё это построение происходило в условиях, когда турки ни на секунду не прекращали бить врага теми самыми пулями, которые передавались османскому командованию через сербских партизан. А в это время гениальный перебежчик, бывший француз Клод Александр граф де Бонневаль, уже изготовил к бою свой особый полк бомбардиров.
Мортир, которые должны были бить навесом прямо через головы своих же турецких союзников, у османов было немного, и все они оказались сконцентрированы непосредственно по центру. Вопреки ожиданиям Штаренберга, турки не предполагали никакого «каннского обхвата» пехотой, хотя изначально и рассматривали такую возможность.
Ставка турецкого командования была сделана на совершенно другой маневр. Прямо сейчас пять тысяч тяжелой османской конницы начали стремительное выдвижение в глубокий обход всех австрийских позиций, лавиной устремляясь к Белграду. Турки и консультирующие их французы теперь учились воевать именно у русских.
Они накрепко запомнили, что недавнее кровопролитное сражение на Перекопе было выиграно русскими полками даже не столько из-за серьезнейшего превосходства в вооружении и тактике. Главным фактором стало то, что русские почти полностью перерезали логистику, из-за чего стало крайне сложно доставлять подкрепления и порох к воюющей армии.
Теперь турки собирались точно так же отрезать австрийскую армию от баз снабжения. А саму пехоту — просто методично перемалывать вот в таких страшных столкновениях, которые османы даже не считали за генеральное сражение. Зачем идти в штыковую и приближаться к противнику, если его можно безнаказанно поражать с дальнего расстояния? Уничтожать тем самым смертоносным оружием, которое им удалось за ошеломительно огромные деньги тайно купить через посредников у русских.
Земля содрогнулась от тяжелого, низкого гула. Смертоносная турецкая артиллерия, словно проснувшийся вулкан, начала изрыгать огонь и чугун.
Сам Ахмед-паша — именно такое имя принял для себя изгнанный граф Клод Александр де Бонневаль — лично командовал расчетами бомбардиров. Его торжествующую, почти счастливую улыбку можно было без труда рассмотреть с австрийских позиций даже в зрительную трубу.