Страница 21 из 73
Захватить вражеского адмирала, получить уже два приза в виде мощнейших английских линейных кораблей, которые можно было бы починить и поставить на службу уже русскому императору. А ведь ни одного пока русского корабля не было потеряно, и даже на флагмане потери личного состава, как ему только что доложили, были небольшими — тридцать два человека ранеными или убитыми. Это была почти бескровная победа для такого масштаба.
— Я такого приказа не отдавал, — отрешённо, будто бы находясь в каком-то своём мирке, беззаботном и славном, а не в этой ужасающей реальности, отвечал англичанин.
Его взгляд был пуст, но лицо сохраняло гордость. Как словно бы маска была одета на адмирала Синего флота, сэра Чарльза Уэйджера. А под ней грустный человек, плачуший над своей судьбой.
— А я вот вам скажу, что произошло… — Корнелиус резко подался вперёд, его глаза горели, и без маски, по-настоящему. — Не нужно нас, русских, держать за дураков…
— Русских? Да какой же вы русский, Корнелиус? — Уэйджер, несмотря на положение, не смог сдержать пренебрежительной усмешки.
А еще он не очень хорошо знал Россию. Да ее мало кто вовсе знал пока. Но мнение было такое: что не может европеец, просвещенный, талантливый, искренне, как он, сыр Уэйджер, служить монарху. За деньги? Тогда можно же перекупить. Ну или договориться, как представители цивилизации.
— Я русский! И не смейте в этом сомневаться! И не думайте, что очевидные хитрые ходы не считываются нами. Мы не глупцы! — голос Корнелиуса стал угрожающим, он верил в то, о чем говорил. — Так вот, у вас была наверняка договорённость, и какой-то из офицеров решил пожертвовать своей честью и достоинством, отдав приказ на выдвижение всему остальному флоту на выручку этой его части, которую добивают уже мои корабли.
Крюйс прильнул к биноклю, убедился, что прав. Бои, ожесточенные, но явно с преимуществом русского флота, кипели. Ставка на носовые орудия, на создание преимущества на одном участке площади сражения… Да все ставки сыграли. И не были бы англичане стойкими и умелыми, так и потерь в русской эскадре не случилось бы. Но лаймы, эти любители лимонов, сопротивлялись, даже когда было очевидным поражение.
— Ваши корабли достойно умирают, — сказал Крюйс, вновь возвращаясь к разговору с английским адмиралом.
После немного насладился скрипом от бессилья зубов своего визави и продолжил по сути разговора:
— Так вот… этот офицер пожертвует честью и приведет остальной флот. Потом вы его пожурите, скажете, что это была лишь инициатива одного отдельно взятого офицера, который не имел возможности с вами связаться и поэтому принимал такое решение. Но подобные игры с честью — это не суть сама честная борьба. И поверьте, об этом узнает весь мир, о вашем бесчестии. Ваши временные союзники, а на самом деле злейшие враги голландцы, прямо сейчас смотрят на всё происходящее и точно не будут вступать в это сражение. А без них вы не имеете численного преимущества над нами. Особенно сейчас, когда вы уже потеряли два линейных корабля и… — Корнелиус сделал паузу, его взгляд сверкнул. — И скоро потеряете ещё, если не остановитесь.
Русский генерал-адмирал Корнелиус вновь прильнул к биноклю, мощные линзы которого фокусировали далёкую, но отчётливую картину ожесточённого морского сражения. Вдали, сквозь клубы порохового дыма, сквозь вспышки выстрелов, продолжалась непримиримая борьба между русскими кораблями и их английскими противниками. Взор Корнелиуса был прикован к одному конкретному участку, где исход схватки решался уже не грохотом пушек, а лязгом стали и криками на палубах.
Здесь кипела настоящая мясорубка: абордажная схватка, где на палубе английского линкора рубились люди. Бескомпромиссная. Но русские учились воевать в таких условиях, изучали приемы и контрдействия.
Они разбивались на мелкие группы, в которых у каждого была своя роль. И вот эти тройки или пятерки и продавливали оборону англичан. Ожесточенную оборону, но явно хаотичную уже потому, что картечь выкосила многих.
И хотя корабли были русские, команда, уже почти захватившая один из вражеских вымпелов, была, по большей части, набрана из шведов — отчаянных, привыкших к жестокости, но порой, как казалось, слишком беспорядочных в своих действиях. Однако в этот момент их необузданная ярость давала им преимущество.
Мечи свистели, пистолеты извергали пламя, а топоры глухо вгрызались в дерево и плоть. Корнелиус видел, как люди падали, как волны крови заливали доски палубы. Было ощущение, что эти бойцы, словно обезумевшие гладиаторы, готовы взаимоуничтожить друг друга, лишь бы не отступить. Каждая секунда казалась решающей, баланс сил висел на волоске.
Впрочем, нет… Глаз адмирала, привыкший к мгновенной оценке ситуации, уловил едва заметное движение. Один русский фрегат, словно хищник, внезапно ускорился. Поймав попутный, благоприятный ветер, он мчался, разрезая волны, прямо к месту этой кровавой бойни.
Корнелиус знал: он должен был успеть. И тогда, пускай и огромными жертвами, пускай ценой большой крови шведских офицеров и матросов, которые официально состояли на русской службе, но были преданы ему и России, будет взят ещё один приз. Его сердце наполнилось смесью гордости и жёсткой решимости. Жизни, потерянные в такой битве, не были напрасными.
— Вы можете наблюдать! — не отрываясь от оптического прибора, резким, почти торжествующим голосом произнес русский Генерал-адмирал, обращаясь к своему пленённому визави. Его голос звучал как приговор, не оставляя сомнений в своём превосходстве. — Можете использовать свою зрительную трубу и наблюдать за тем, что происходит. Уверен, вам это будет крайне… поучительно.
В ответ Корнелиус вновь явственно услышал, как скрипят зубы английского адмирала, звук которого, казалось, нёс в себе ярость и бессилие. Русский генерал-адмирал даже на мгновение посочувствовал англичанину. Стереть в таких трениях зубы может быть очень болезненно. Но быстро усмехнулся и пожелал своему визави скорой еще и зубной боли.
Может быть, Крюйс даже и не видел, но чувствовал разряд молний, которые рвались из глаз англичанина, пытаясь испепелить его. Но Корнелиусу Крюйсу было на это сугубо наплевать. Ярость поверженного врага лишь усиливала его собственное наслаждение моментом. Он был победителем, и эта истина была неоспорима.
Он ещё раз немного довернул оптику, настраивая её резкость, и заметив… картину, от которой в его сердце на мгновение кольнуло тревожное предчувствие.