Неверные. Долгий путь к любви

Глава 32. Инфекция

Горский

Утро начинается с плотной, настороженной тишины. Когда я вхожу в приёмную, Дмитрий не поднимает на меня свой обычный, деловито-нейтральный взгляд. Он смотрит куда-то мимо, а его пальцы чуть более жёстко, чем обычно, стучат по клавиатуре.

— Доброе утро, Дмитрий, — бросаю я, проходя к себе.

— Доброе утро, Валерий Александрович, — его голос звучит ровно, но в нём есть металлический призвук. Он встает и следует за мной в кабинет, закрывая дверь.

Он стоит перед столом, его лицо — маска профессиональной отстранённости, но я знаю этого человека. Он напряжён.

— В чём дело? — спрашиваю я, не садясь.

— В коридорах ходят разговоры, — говорит он, избегая моего взгляда. — Нехорошие. Связанные с Корнеевой и… решением о парковке.

Я чувствую, как по спине пробегает холодная, знакомая волна. Не удивление. Предвидение. Я знал, что это может произойти. Надеялся, что пронесёт. Не пронесло.

— Конкретнее.

— Кто-то из водительского состава или службы безопасности заметил её машину на VIP-парковке вчера вечером. На месте, закреплённом за членами Совета. Информация пошла по цепочке. Сейчас варианты: «Корнеевой выделили личное место у самого входа», «Её внесли в список в обход комитета по административно-хозяйственным вопросам», — Дмитрий делает микроскопическую паузу, его челюсть слегка сжимается, — и… более вульгарные предположения о природе её «заслуг».

Холодная волна сменяется чистой яростью. Не за себя. Меня эти потоки грязи не достанут, они разобьются о броню должности и репутации. Ярость за неё. За то, что её имя, её безупречная работа, её острый, честный ум сводят к пошлому, затёртому до дыр сценарию «начальник и сотрудница». Её профессиональная биография, её победы — всё перечёркивается одним идиотским слушком. Это оскорбление не личное, а оскорбление самой идеи ценности таланта, если этот талант — у женщины.

Я вижу перед собой не болтунов из коридора, а систему. Тот самый токсичный, завистливый бульон, в котором плавают карьеристы вроде Анатолия Борисовича. Среду, которую я ненавижу и которую пришёл чистить. И эта инфекция уже тронула её.

— Спасибо, Дмитрий. Свободны, — говорю я ровно.

Он кивает и выходит. Я остаюсь стоять у стола. Первый импульс — найти источник и раздавить. Вызвать к себе каждого, чьё имя всплывёт, и уволить на месте в назидание остальным. Но это даст слухам новый виток. Сделает их значимыми.

Нет. Нужно действовать иначе. На опережение. Сверху. Публично и безжалостно простерилизовать поле.

Я нажимаю на кнопку селекторной связи.

— Дмитрий. Немедленно собрать в большой переговорке всех вице-президентов, начальников ключевых департаментов и руководителей филиалов, которые сегодня в головном офисе. Через пятнадцать минут. Вопрос не терпит отлагательств.

Через четверть часа я вхожу в переговорку. В воздухе висит напряжение, которое я почувствовал с утра, но сдобренное любопытством. Их взгляды — осторожные, выжидающие. Анатолий Борисович сидит, откинувшись на спинку стула, с едва уловимой ухмылкой.

Я не сажусь. Остаюсь стоять во главе стола, кладу ладони на спинку стула.

— Коллеги. Я собрал вас для краткого, но важного заявления, — начинаю я. Голос звучит ровно, без эмоций, как дикторский текст. — Мне доложили о нездоровых, непрофессиональных разговорах, циркулирующих в коридорах. Касающихся решений руководства по распределению рабочих ресурсов.

В комнате воцаряется тишина. Кто-то откашлялся.

— Поясняю раз и навсегда, чтобы не тратить время на детский сад, — продолжаю я, медленно переводя взгляд с одного лица на другое. — Корнеевой Людмиле Константиновне, как руководителю филиала, показывающего лучшие результаты по клиентскому портфелю, и как ведущему специалисту по стратегическому проекту «Платина», временно предоставлен доступ к инфраструктуре головного офиса. Включая парковку. Это сделано для повышения эффективности её работы и, как следствие, эффективности всего банка. Решение было моим, согласований с какими-либо комитетами не требовалось. Потому что это — рабочий вопрос. А не повод для сплетен.

Я делаю паузу, давая словам осесть.

— С сегодняшнего дня любые разговоры о личной жизни сотрудников, домыслы и инсинуации я буду рассматривать в одной плоскости — как саботаж рабочего процесса. Как доказательство неспособности видеть главное и сосредоточиться на своих собственных задачах, которые, судя по последним отчётам некоторых присутствующих, оставляют желать лучшего.

Мой взгляд на секунду задерживается на Анатолии Борисовиче. Его ухмылка слетает.

— Всем, у кого после этого остались вопросы по логике распределения ресурсов, — добро пожаловать ко мне в кабинет. С отчётом о KPI своего подразделения за последний квартал. Обсудим приоритеты. Вопросы есть?

Вопросов нет. В комнате слышно, как летает пыль. Я киваю.

— Отлично. Вернёмся к работе.

Я выхожу первым, оставляя их переваривать публичную порку. Это не защита. Это наступление. Я не оправдываюсь, а диктую новые правила: её статус повышен, её привилегии обоснованы делом, а болтовня будет караться ударом по карьере.

Но, возвращаясь в кабинет, я понимаю, что это лишь полумера. Вирус уже вырвался за стены головного офиса.

Я набираю её внутренний номер.

— Людмила Константиновна, зайдите, пожалуйста, по вопросу данных для «Платины».

Она приходит через пять минут. Лицо спокойное, но в глазах усталая ясность, которую я уже научился читать. Она закрывает дверь.

— Ты уже в курсе? — спрашиваю я без предисловий.

Она пожимает плечами, и на её губах появляется циничная, кривая усмешка.

— То, что я сплю с начальством ради парковочного места? Примерно с девяти утра. Мне уже звонили «доброжелатели» из моего же филиала «поинтересоваться». Яне, кстати, тоже. Она теперь в курсе, что её мама — особа, приближённая к императору.

Внутри всё сжимается в тугой, болезненный узел. Дочь. Эта грязь докатилась уже до её ребёнка. Моя публичная атака не сработала. Недостаточно.

— Прости, — говорю я с досадой. — Это не должно было коснуться тебя. Тем более Яны.

Она подходит к окну, стоит рядом, глядя на город. Не смотрит на меня.

— Не извиняйся, — говорит она тихо, но твёрдо. — Это цена. Цена парковки, твоего внимания и моего собственного неумения быть серой, незаметной мышкой. Меня это бесит. Дико бесит. Но не удивляет. Я знаю, как это работает.