Страница 32 из 107
Глава 22. Игра на опережение
Горский
Поздно. В кабинете тихо, только мерный шум системы вентиляции — белый шум, на фоне которого лучше думается. Передо мной на экране — сводка по итогам дня. Посещение филиала Корнеевой можно было бы отметить грифом «успешно». Более чем успешно. Я увидел не просто цифры в действии. Я увидел механизм, отлаженный и эффективный, но с душой, которой был её собственный, безошибочно чувствуемый, стиль. Жёсткий, язвительный, но справедливый в своей жестокой, деловой логике.
Я видел, как её люди смотрят на неё. Не со страхом подчинённых перед начальником-самодуром, а с уважением, граничащим с восхищением. «Да, она чокнутая. Да, она снесёт голову за оплошность. Но она никогда не подставит своего, всегда прикроет перед верхушкой, и если уж хвалит — значит, ты реально молодец». Это лучшая лояльность. Та, что куплена не деньгами, а компетентностью и честностью.
И я видел её саму. В её кабинете, среди её книг. Её мгновенную, острую реакцию на мою ремарку. «Поэзия учит говорить точно и больно». Боже, какая же она… совершенная в своей едкости.
Я оставил ей блокнот. Ход рискованный, но необходимый. Нужно было перевести игру из плоскости «начальник-подчинённый» в плоскость «мужчина-женщина». Дать ей понять, что мой интерес вышел за рамки должностных инструкций. Бросить ключ и отступить, наблюдая, поднимет ли она его. Теперь нужно дать ей возможность использовать этот ключ. Легально. Изящно.
Я открываю календарь. Через неделю ежегодный финансовый форум «Российские перспективы». Официально, скучно, пафосно. Но именно там собираются нужные люди. И это идеальный повод.
Я составляю письмо от себя лично. Официальное приглашение для Людмилы Константиновны Корнеевой, управляющего Западным филиалом СДА, выступить в рамках панельной дискуссии «Клиентский сервис в эпоху цифровых вызовов: человеческий фактор против искусственного интеллекта». Формулировка звучит иронично, учитывая её взгляды. Я назначаю её официальным представителем СДА на этом мероприятии. Это повышение статуса, признание её экспертизы на внешнем рынке. Она не сможет отказаться без очень веской причины.
Я пишу сам, тщательно подбирая слова. В конце, после всех регалий и формальностей, добавляю одну строку, отделённую пустой строкой. Без подписи должности, только инициалы.
«Уверен, ваше мнение будет самым циничным и самым полезным. В.Г.»
Это намёк. На наш диалог, на её «практичный» подход, на то, что я её вижу и слышу. Я отправляю письмо. Дело сделано, теперь — ждать. Не её ответа (он будет формальным согласием), а её реакции на сам факт. На этот шаг, который выводит её из тени её филиала в свет софитов, где она окажется рядом со мной, но уже в ином качестве — не подчинённой, а коллеги, эксперта.
Удовлетворённый, я откидываюсь в кресле. Впервые за долгое время планы на будущее окрашены не только амбициями, но и… предвкушением. Чистым, почти юношеским чувством ожидания следующего хода в увлекательной партии.
И в этот момент, как будто сама судьба решила проверить крепость моего настроя, на личном телефоне, лежащем в стороне от рабочего, загорается экран. Сохранённый контакт. Одно слово: «Ирина».
Удовлетворение испаряется, сменяясь знакомой, изматывающей усталостью. Предвкушение гаснет под налётом горькой реальности. Я смотрю на вибрирующий аппарат, как на неразорвавшуюся гранату. Не отвечать — значит, спровоцировать ещё большую бурю позже. Отвечать — обрекать себя на двадцать минут адского театра.
Я делаю глубокий вдох, беру трубку. Голос включается на автомате, холодный и ровный.
— Алло.
— Валера? — её голос, сладкий и дрожащий одновременно, шипящий от плохой связи или от эмоций. — Это ты? Я пыталась дозвониться… Ты где?
— В офисе, Ирина. У меня работа. Что случилось?
— Случилось? Опять «что случилось»? У нас всегда что-то случается, ты же знаешь! — голос срывается на визгливую нотку, потом резко становится жалобным. — Это Серёжа… Он… он опять.
Мне не нужно деталей. Сценарий знаком до тошноты. Деньги. Или неудача. Или то и другое вместе. И всегда — моя вина. Моя вечная, неискупимая вина за то, что я недостаточно присутствовал, недостаточно давал, недостаточно… любил. По её версии.
— Конкретно, Ирина. У меня мало времени.
— Он проиграл в казино! Очередной раз! Пятьдесят тысяч! Где он их взял? Он же не работает! Это твои гены, твоя жажда риска! — она почти кричит, потом резко переходит на шёпот, полный трагизма: — А теперь к нему какие-то люди могут прийти… Я боюсь за него, Валера! Ты должен что-то сделать!
— Я должен, — повторяю я, и мои слова звучат пусто, как эхо в пещере. — Он совершеннолетний, ему 25 лет, Ирина! Он отвечает за свои долги. Я плачу ему более чем достаточное содержание. Если он предпочитает спускать его в казино — это его выбор.
— Его выбор?! — истерика нарастает. — Это твой выбор! Ты его бросил! Ты нас бросил! Ты занят своей карьерой, своими… своими женщинами! А мы тут одни!
Женщинами. В её устах это слово звучит как ругательство. И в нём, как всегда, нет конкретики, только туманное обвинение во всех грехах. Она ничего не знает о Корнеевой. Не может знать. Это просто её стандартный аргумент в любой дискуссии.
— Ирина, — говорю я, стараясь втиснуть в голос хоть какую-то твёрдость. — Я перечислю тебе деньги, чтобы закрыть этот долг. Последний раз. Ты передашь сыну, что в следующий раз пусть разбирается сам. И что его содержание будет сокращено ровно на сумму его «проигрышей». Это — моё последнее слово по этому вопросу.
— Ты не имеешь права! Ты…
— Я имею все права, — обрываю я её. Холод окончательно вытесняет усталость. — Деньги будут на твоём счету завтра утром. Всё. Больше я не хочу это обсуждать.
Я отключаюсь, не дожидаясь ответа. Знаю, что через минуту она всё равно перезвонит — либо с очередной истерикой и рыданиями, либо с криком. Я выключаю звук и кладу телефон экраном вниз.
Тишина кабинета теперь кажется громкой. Я подхожу к окну. Ночь. Москва. Миллионы огней. Миллионы жизней. Моя жизнь разделена на два чётких, не смешивающихся сегмента.