Страница 22 из 107
Глава 17. Диспозиция
Люся
Утро вторника начинается не с кофе, а с массовой истерики в общем чате филиала. Сообщения сыплются как из пулемёта.
«Людмила Константиновна, вас всех срочно в головной!»
«Говорят, приехал новый хозяин!»
«Это кто? Что за Горский?»
«Совет директоров переворот устроил?»
«Мне подруга из отдела кадров шёпотом сказала, что он жёсткий...»
Я отключаю уведомления. Паника — удел тех, у кого в портфеле одни дыры. Пять минут спустя приходит официальное письмо от секретариата председателя Совета директоров. Сухо и доходчиво: «В связи со сменой руководства Совета директоров АО «Северный Деловой Альянс» приглашаем Вас на расширенное совещание...» Время, место, дресс-код. Подпись: «Приёмная В.А. Горского».
Горский. Фамилия — ноль эмоций. Просто очередной топ-менеджер с буквой «Г», которых в этом бизнесе как блох на бродячей собаке. Я откидываюсь в кресле. Пусть паникуют вице-президенты. У меня квартальный отчёт лежит на столе, и он пахнет не страхом, а прибылью.
В головном офисе царит атмосфера ожидания расстрела. По коридорам снуют ассистенты с лицами, на которых написано «Мы все уволены». Вице-президенты, обычно развалясь в креслах, сегодня сидят, как на шпагах. Я прохожу мимо, ловя обрывки шепота: «...из Лондона...», «...акционеры в восторге...», «...говорит, шуток не понимает...».
Мой филиал — в топе. Мои цифры — чисты, как слёзы ангела. Поэтому я иду по коридору не как жертва, а как экспонат, который привезли на выставку успеха. На мне тёмно-синий костюм, который не просто сидит — он заявляет о моём праве здесь находиться. Моё оружие — не папка (цифры уже давно ушли наверх), а спокойное, почти скучающее выражение лица.
Конференц-зал «Альфа» забит до отказа. Я занимаю место в середине, не стремясь вперёд, но и не прячась сзади. Рядом бухается в кресло Анатолий Борисович, директор по рознице, мой давний оппонент с вечно потным лбом и комплексом Наполеона.
— Корнеева, — шипит он, не глядя на меня. — Готовились к встрече? Говорят, этот Горский любит сносить головы за малейшую описку.
— Я готовлюсь к совещаниям, а не к визиту палача, Анатолий Борисович, — отвечаю я, глядя прямо перед собой. — А если у вас в отчёте одни описки, то это ваши личные проблемы. Не проецируйте.
Он что-то бурчит и отворачивается, нервно теребя галстук. Я включаю телефон, проверяю почту. Деловая переписка, письмо от Яны с фото её нового скейта. Улыбаюсь про себя. Вот она — настоящая жизнь. А это всё — просто шум.
Ровно в десять дверь в зал открывается. Входит группа мужчин в строгих костюмах — члены совета, адвокаты, помощники. Они расходятся по периметру, занимая позиции. В воздухе нагнетается такое напряжение, что, кажется, можно чиркнуть спичкой, и всё взорвётся.
И только потом входит Он.
Сначала я вижу не лицо, а силуэт — высокий, прямой, в идеально сидящем тёмно-сером костюме. Походка неспешная, властная, без намёка на суету. Он идёт к главному месту у стола, и все присутствующие инстинктивно выпрямляют спины, будто под воздействием невидимого магнитного поля. Он садится, кладет перед собой планшет, смотрит на зал. Взгляд скользит по рядам — короткий, общий взгляд, будто считая поголовье.
И в этот момент я вижу его лицо.
Время со скрежетом переключается на другую скорость. Звук в зале приглушается, краски становятся ярче. Кровь отливает от лица, а потом приливает обратно, горячей волной, бьющей в виски.
Седые виски. Резкие, уставшие черты. Взгляд-сканер.
Это он. Тот самый мужчина из «Высоты». Тот, кто хлопал. Тот, чей взгляд я ловила краем глаза. Это и есть Горский? Валерий Александрович Горский?
Внутри всё сжимается. Вот же чёрт! Это не совпадение. Это какая-то извращённая шутка вселенной. Я, которая отбилась от хамов в ресторане, теперь сижу в зале, где свидетель моей победы превратился в моего нового босса. Босса, от слова которого зависит моя карьера.
Я чувствую, как мои пальцы непроизвольно впиваются в кожу рук. Глотаю. Приказываю себе дышать ровно. «Не двигаться. Не менять выражение лица. Смотреть сквозь него. Ты его не знаешь. Ты его никогда не видела».
Он в это время начинает говорить. Голос низкий, ровный, без эмоциональных всплесков.
— Доброе утро. Я — Валерий Горский. С сегодняшнего дня руковожу Советом директоров «Северного Делового Альянса». — Пауза. Взгляд снова медленно проходит по залу. — Я не буду тратить ваше время на долгие вступления. У вас у всех есть отчёты. У меня — тоже. Разница в том, что в моих отчётах есть выводы.
Он включает проектор. На экране возникают графики, цифры, диаграммы KPI. Он говорит о стратегии, о дисциплине, о жёсткой оптимизации. Каждое слово точное, как касание скальпеля. Он не угрожает. Он констатирует. И от этой констатации мурашки бегут по спине даже у самых прожжённых.
И тут его взгляд, блуждавший по залу, на секунду останавливается на мне.
Не на лице. Сначала — на папке передо мной. Потом — на руках, сжатых на столе. И лишь затем — скользит вверх. Наши глаза встречаются. Всего на долю секунды. Меньше, чем нужно, чтобы моргнуть.
В его глазах нет ни намёка на узнавание. Ни тени той живой, аналитической заинтересованности, что была в ресторане. Только плоское, профессиональное скольжение взгляда по очередному объекту в зале — «руководитель филиала, жен., 30». Он смотрит сквозь меня.
И это... бесит. Бесит дико. После той встречи, после его «браво», я, сама того не желая, запомнила его. А он — нет. Для него я была просто эпизодом, уличной сценкой, которую тут же стёрли из оперативной памяти.
Но вместе с досадой приходит и леденящая ясность. Это игра. И правила только что кардинально изменились. Он — царь и бог в этих стенах. И если он решил сделать вид, что мы незнакомы, то это мой единственный возможный ход.
Я опускаю взгляд на свой блокнот, делаю вид, что записываю. Рука не дрожит. Отлично.
–...Поэтому с сегодняшнего дня вводится новая система отчётности, — продолжает он, и его голос снова приковывает всеобщее внимание. — Еженедельные сводки по ключевым рискам. Без глянца. Только факты, проблемы и предложения по их решению. Меня не интересует, почему не получилось. Меня интересует, что вы сделали, чтобы получилось. Первые сводки жду к пятнице.
В зале слышен общий подавленный вздох.
— Есть вопросы? — спрашивает Горский, и в его тоне звучит такой намёк на то, что вопросов быть не должно, что даже Анатолий Борисович замирает, открыв рот.
Молчание.