Страница 52 из 56
— Я... я думал об этом неделю. Не хотел соглашаться. Но Орсон давил. Говорил, что Корнелиус и меня вышвырнет, когда я перестану быть полезным. Что он со всеми так поступает. Что я для него — просто инструмент. — Томас закрывает лицо руками. — Я поверил и согласился. Я дурак.
— И вы вылили слабительное в изюм, — говорю я.
— Да. В мешок, который остался от Флинна. Я знал, что Корнелиус будет использовать его для ярмарки. Я добавил эту дрянь в изюм, а потом сказал, что мне плохо, и ушёл.
— А Орсон?
— Он ждал меня за углом. И заплатил мне. — Томас сжимает кулаки. — Я не знал, что там будет яд! Он сказал — просто слабительное! Я бы никогда...
— Где деньги? — спрашивает Май.
Томас молча показывает на шкатулку. Май открывает её и достаёт конверт, в котором лежат несколько серебряных монет.
— Этого достаточно, — говорит он. — Томас, вы пойдёте с нами. Если будете сотрудничать со следствием и дадите показания против Орсона, суд может смягчить наказание.
Томас кивает. Его плечи опущены, руки дрожат. Он — преступник. Но он же — и жертва. Такой же обманутый дурак, как и многие до него.
— А теперь — за Орсоном, — говорю я.
Мы приходим к Орсону не одни. С нами трое стражников — Май настоял. «Если он пятнадцать лет вынашивал месть, — сказал он, — он может быть опасен». Я не спорила. После всего, что случилось на ярмарке, после отравленных булочек и человека в больнице, осторожность не казалась лишней.
Стражники рассредоточиваются вокруг дома, а мы с Маем подходим к двери. Я стучу. Долго не открывают — я уже начинаю думать, что Орсон сбежал. Но потом дверь распахивается.
Он стоит на пороге — всё тот же худой человек с седыми висками, в том же старом сюртуке. Смотрит на меня, на Мая, и я вижу, как что-то в его лице ломается. Спокойствие, которое он так старательно демонстрировал при первой встрече — «я не мстительный человек, госпожа Ариана, я просто хочу, чтобы меня оставили в покое», — исчезает, как не было. На его месте проступает другое. Злоба. Голая, неприкрытая, старая, как его обида на Корнелиуса.
— У нас есть ордер на обыск вашего дома, — говорит Май ровным голосом. — И у нас есть свидетель, который утверждает, что вы заплатили ему за отравление.
— Свидетель? — Орсон кривит губы. — Вы про этого мальчишку, Томаса? Он лжёт. Я едва его знаю.
— Вы заплатили ему, — говорю я.
— Это ничего не доказывает. — Он скрещивает руки на груди, загораживая проход. — Может, я просто дал бедному парню денег. Из жалости. Я человек щедрый.
— И пузырёк с ядом вы ему тоже из жалости дали? — спрашивает Май.
Орсон не отвечает. Только желваки ходят под кожей.
Стражники оттесняют его в сторону и заходят в дом. Я остаюсь на пороге, Май — рядом со мной. Мы смотрим, как они методично обыскивают комнаты: открывают шкафы, выдвигают ящики, простукивают стены. Дом маленький, бедный — обыск не занимает много времени.
Один из стражников — молодой парень с серьёзным лицом — выходит из спальни. В руке у него зажат небольшой стеклянный флакон с жидкостью. Тёмное стекло, притёртая пробка. На донышке — мутный осадок.
— Господин Май, — говорит стражник негромко. — Вот. В тумбочке у кровати нашел.
Май берёт флакон. Подносит к свету. Открывает — осторожно, двумя пальцами. Нюхает. И кивает.
— Нужно отнести это в лабораторию.
Орсон смотрит на флакон. На стражников. На нас с Маем. Его лицо становится серым. Я вижу, как у него дрожат руки, и он сжимает их в кулаки, чтобы скрыть эту дрожь.
— Вы не докажете, — говорит он, но голос уже не звучит уверенно. — Это вы сами подбросили. Это всё подстроено.
— Подстроено? — я делаю шаг вперёд. — Вы заплатили Томасу. Вы дали ему яд. Вы выбрали подходящее время, чтобы нанести удар.
— А что мне оставалось?! — вдруг взрывается он, и это происходит так неожиданно, что стражники вздрагивают. — Что мне оставалось, госпожа Ариана?! Корнелиус разрушил мою жизнь! Мы вместе начинали — вместе! — а он выкупил мою долю за гроши и вышвырнул меня, как мусор! Я пытался судиться — у него были лучшие адвокаты! Я пытался начать заново — у меня ничего не вышло! Всё, что у меня было, — это моя злоба! И я имел право! Имел!
Он кричит в голос, брызжа слюной, и его лицо перекошено так, что я почти не узнаю того спокойного человека, который сидел в этом же доме два дня назад и говорил: «Я не мстительный человек».
— Вы имели право? — говорю я. Мой голос звучит тихо, но он замолкает. — Вы отравили людей. Случайных покупателей, которые просто хотели съесть булочку с изюмом на ярмарке. Один из них до сих пор в больнице. Вы подставили меня и других честных пекарей из гильдии. Вы использовали глупого мальчишку, который вам доверял. Вы не жертва, господин Орсон. Вы преступник. И вы ничем не лучше того, кого хотели наказать.
Он смотрит на меня. Дышит тяжело, со свистом. А потом вдруг смеётся — резко, лающе, неприятно.
— Я ждал этого годами, — говорит он. — Годами я смотрел, как Корнелиус процветает, а я живу в этой дыре. Я хотел, чтобы он страдал. Чтобы все видели, чего он стоит. — Он переводит взгляд на Мая. — И я не жалею. Слышите? Не жалею.
— У вас будет время пожалеть, — говорит Май. — В тюрьме.
Он кивает стражникам. Те берут Орсона под руки. Он не сопротивляется — идёт, всё ещё с гордо поднятой головой, всё ещё с презрительной усмешкой на губах.
Я смотрю на него и думаю о Томасе. Мальчишка. Глупый, доверчивый мальчишка, который поверил не тому человеку. Его тоже ждёт наказание — но, возможно, не такое суровое. В конце концов, он был только инструментом. Инструментом в руках того, кто долго вынашивал план мести.
Мы с Маем выходим на улицу. Осенний ветер шуршит листьями под ногами. Где-то вдалеке лает собака. Дом Орсона стоит с распахнутой дверью — пустой, осиротевший.
— Дело закрыто, — говорит Май.
— Закрыто, — соглашаюсь я. — Осталось только рассказать Корнелиусу. И совету. И Жану.
— Жан будет доволен.
— Жан будет в ярости, что мы снова рисковали.
Май улыбается своей тёплой, чуть усталой улыбкой.
— Это да. Но он уже привык.
Я беру его под руку.
— Идём домой. Я устала.
— Идём.
Мы идём через город. Осеннее солнце светит мягко, нежарко. Я думаю об Орсоне, который пятнадцать лет ждал мести и в итоге потерял всё, что у него осталось. О Томасе, который позволил себя использовать. О Корнелиусе, который завтра снова откроет свою пекарню и, может быть, впервые за много лет задумается о том, как он обходится с людьми.