Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 86 из 106

Это было для меня дикостью, в такой манере я не привыкла слышать «указаний» для творческих деятелей, тем более уровня Хачатуряна. Даже в Министерстве культуры, где служили разные сотрудники, с представителями искусства обходились сравнительно вежливо. Я обдумывала, как мне дать знать Араму Ильичу, что его ждут в ВААПе для получения от него письма в Германию с отказом от охраны его авторских прав. Это насилие, которому он был вынужден подчиниться, даже не собирались облечь в мягкую форму. Позвонила Араму Ильичу, договорилась о встрече, зашла к нему домой и рассказала, что его очень просит зайти заместитель председателя ВААПа, примерно объяснила причину. Арам Ильич очень рассердился на очередное вмешательство в его личные дела, но делать нечего, пришлось пойти. Мне он поставил условие быть с ним рядом во время беседы. «Это гангстеры. Ты не должна здесь работать. Обещай, что уйдешь. Что у тебя с ними общего?» - так говорил мне Арам Ильич, выйдя из кабинета. Кстати, вопрос: «Что вы делаете в ВААПе? Это не ваше», - задавал мне и французский бизнесмен, выходец из России, друг де Голля - Алекс Москович. Он имел деловые контакты с ВААПом. Мы познакомились в Каннах на фестивале-ярмарке МИДЕМ. У Московича стояла яхта у набережной, куда он приглашал нас к обеду, а повар делал «русские» котлеты, приходил Джо Дассен, известный певец, он пел под гитару. Дассен был сыном сестры Московича, и Алекс думал о его карьере в России.

Кажется, в начале 60-х годов, когда Свиридовы - Георгий Васильевич и Эльза Густавовна - жили еще в Доме композиторов на улице Огарева, я и познакомилась с ними. Я работала в журнале «Советская музыка». Редакция была в том же подъезде, где находилась квартира Свиридова.

Приезжал из Тбилиси Отар Тактакишвили, композитор, мой хороший друг еще по Комитету по Ленинским премиям. Обычно в это время Свиридов собирал гостей. Отара он очень любил как человека и как композитора, их творческие взгляды были схожи. С Отаром до конца его жизни был бесконечно близок Вася Кухарский (позже Василий Феодосиевич), а меня приглашали за компанию, не помню, кто еще бывал в те годы на этих шумных пиршествах у Свиридовых. Вкусная еда, много вина, много разговоров. Георгий Васильевич играл на пианино (рояль появился позже), пел, говорил громко, взволнованно.

Все были рады друг другу, и эти встречи остались яркими вспышками в памяти.

Отар скоро стал министром культуры Грузии и старался Юру (Свиридова) окружить заботой, такую возможность давала должность министра. Каждое лето он устраивал ему прекрасный отдых в Гаграх в каком-то «правительственном» особняке, там был рояль, местная грузинка готовила вкусную еду (Свиридов любил хорошо поесть и понимал в этом толк). Там никто не мешал, хорошо работалось, рядом привычная Эльза, которой, как обычно, доставались и грозы, и молнии, и нежная привязанность. Когда мы с Васей бывали в Лидзаве в Пицунде, Отар нас брал с собой навещать Свиридова. Тот всегда шумно радовался, завязывалась эмоциональная беседа, подавались грузинские еда, вино - грело тепло дружеского общения.

Как-то Отар устроил Свиридову путевку в дом отдыха Лид-зава, где мы обычно отдыхали. Это был дом отдыха грузинского Совета Министров, но из Грузии «начальство» туда почти не приезжало - у «главных имелись свои дачи. В основном собирались московские чиновники - министры, кое-кто из замов, из аппарата ЦК КПСС. Все «свои». Привычный образ жизни, ровный тембр голоса, сдержанные улыбки. Были, правда, сезоны более оживленные, когда публики приезжало меньше, и не такой официозной. В ту осень Свиридову с женой не повезло. Он, конечно, не замечал этого, просто не было нужного ему общения, и он становился нервным, возбужденно шумным, экзальтированным, что бросалось в глаза и заставляло «напрягаться» зав. отделами ЦК и прочую «элиту» аппарата. Как-то я спросила у Эльзы, почему она не дает мужу что-нибудь успокаивающее, легкий транквилизатор. Эльза отвечала, что творческий человек должен быть таким, какой он есть, иначе это отразится на творчестве. Может быть, она по-своему права. Но его неуравновешенность, вспыльчивость, думаю, не были связаны с творчеством, конечно, раздражительность шла от его чувствительной натуры. Да и кому, как не Эльзе, было знать его бурные контрасты. Она сносила все.

Зимой Свиридовы обычно жили на даче, они держали шофера, машина была своя. Георгий Васильевич часто звонил Кухарскому, приглашал поговорить, послушать новую музыку. Вася всегда с волнением готовился к поездке. Проводил там весь день и возвращался радостный, возбужденный. Музыку Свиридова он очень любил, буквально до слез. Помню, в Армении Вася как официальное лицо - заместитель министра культуры СССР - должен был делать доклад на юбилее Аветика Исаакяна. Его поэзию он знал и тонко чувствовал через песенный цикл Свиридова. Когда Вася в Ереване писал текст доклада и читал вслух: «В долине погибал солдат»; он вспоминал войну, свое ранение, голос его дрожал, дальше он продолжать не мог. Вечером на торжественном собрании очень волновался, что сорвется, но выдержал, хотя в голосе слышалось рыдание.

Как-то у моего сына Стасика были творческие проблемы, он готовил запись для новой пластинки, хотел знать оценку своей работы от человека, музыканта, которого ценил и которому доверял. Позвонила Георгию Васильевичу, просила принять моего сына и послушать. Через несколько часов после встречи Георгий Васильевич позвонил мне сам, взволнованно говорил о моем сыне, который понравился ему своей искренностью, о его таланте и уникальном внутреннем мире. Я была счастлива.

После осени в Лидзаве Свиридовы часто навещали нас дома. Заходили днем. Георгий Васильевич с жаром, увлекаясь, говорил об истории русской культуры, о православии, литературе, о Блоке, он знал невероятно много, имел великолепную память. И все его размышления о русской литературе, истории были исключительно самобытными, поражали глубиной, непредсказуемыми поворотами, сравнениями. Слушая его, казалось, уходишь в какой-то новый мир. Мы боялись шелохнуться, чтоб не сбить мысль, не утерять ни одного слова - это были замечательные часы, когда все вокруг него становились богаче душою, тянулись за его высокой мыслью. Очень он был разный. Мог проявлять мелочность в быту. Но художник вдохновенный и великий.

Помню, когда В.Ф. Кухарский вышел на пенсию и трудно переносил свое новое состояние, Георгий Васильевич мне как-то сказал: «Он же не кожу снял, а мундир, надо к этому проще относиться».