Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 83 из 106

Помню случайный разговор с заведующим отделом культуры ЦК КПСС Шауро в фойе консерватории на конкурсе имени Чайковского. Я сказала, что не понимаю официального отношения к музыкальной группе моего сына. Шауро ответил: «Он очень талантлив, но я ничего не смогу сделать, это решает Демичев». - «Но почему, если вы так считаете, вы не скажете своего мнения?» - «Я хоть формально занимаю должность над министром, но Демичев кандидат в члены Политбюро». Таков ответ. Трудно представить, чем и как жили эти люди, каким был их внутренний мир. Вот почему я так тоскую по тем, настоящим, которых мне довелось увидеть в начале жизни, с кем посчастливилось общаться, к кому удалось привыкнуть. По тем, настоящим, какими должны быть люди. Они были достойными сами и уважали достоинство других.

Когда я работала в журнале «Советская музыка», мне часто приходилось бывать у Д. Шостаковича. Редакция журнала находилась в том же доме, где он жил. В начале 60-х годов Дмитрий Дмитриевич не был женат - его первая жена Нина, мать его детей, умерла в Армении, где она работала вместе с академиком Алихановым в астрофизической обсерватории. Смерть была скоропостижной. Дмитрий Дмитриевич с сыном вылетели в Армению. Вернулись они в Москву пассажирским самолетом, а гроб с Ниной сопровождал добрейший человек, композитор Адам Худоян, друг Арно Бабаджаняна и наш. Секретарем, которая вела все дела Шостаковича, была Зинаида Гавриловна Гаянова, интеллигентная, приятная дама лет шестидесяти. Жил Шостакович в доме Союза композиторов, в такой же квартире, как и Хачатурян, друг над другом. Мне было тогда лет тридцать, меня интересовал их быт.

Заходила по редакторским делам к Дмитрию Дмитриевичу. Простая дверь - резкий контраст с квартирой Арама Ильича, о которой я писала выше, - голые стены прихожей, в большом кабинете стояли два черных рояля, письменный стол, на стенах в рамках дипломы зарубежных академий, небольшой рисунок «Митя Шостакович» Кустодиева, а в столовой, скромной и строгой, на стене огромная яркая картина Вильямса. Позже Дмитрий Дмитриевич женился на Ирине Антоновне, многое изменилось. Но тогда в мои первые приходы, помню самого Дмитрия Дмитриевича, зажатого, бесстрастного, изысканно вежливого, молчаливого, за стеклами очков глаза - беспомощные и проницательные. Для меня его домашний мир тех лет (1959-1961 годы) помнится как непритязательность в быту и как контраст белых стен с сочной палитрой вильям-совой «бабы». Я тогда пыталась понять, как уживается этот контраст, как появляется у Дмитрия Дмитриевича интерес к такой живописи. Но когда впервые услышала «Катерину Измайлову» (слушала ее взахлеб неоднократно), я ощутила близость Дмитрия Дмитриевича к той картине, богатство, страстность его натуры, чувств, скрытых за внешней незаметностью, глубоко спрятанных за оправой очков.

Зинаида Гавриловна была верной помощницей. Однажды она передала мне письмо от Шостаковича на имя Микояна, моего свекра. Смысл письма был следующий: Дмитрий Дмитриевич при Сталине получил от правительства в подарок дачу, небольшую, без особых удобств. Прошло несколько лет, и он купил себе другую - бывшую дачу крупнейшего физика, его друга Алиханова. Ту, подаренную дачу, он хотел вернуть правительству, о чем писал члену Политбюро Микояну.

Письмо я передала помощнику свекра Барабанову; у нас в семье не было принято по делам обращаться самим к Анастасу Ивановичу. Прошло довольно много времени - может быть, месяц или два, и Зинаида Гавриловна поинтересовалась, передала ли я письмо, так как никакого ответа нет. Я позвонила Барабанову. Человек он был хитроватый, невероятно ловкий, очень преданный Микояну. Он сказал, что ничего не передавал Анастасу Ивановичу, так как надо еще разобраться, почему Шостакович возвращает дачу даром, в то время как мог бы ее продать, ведь это уже его собственность, «тут что-то кроется». Меня пожурил за наивность, и на этом разговор закончился

Прошло несколько дней. На каком-то приеме Шостакович подошел к Микояну и спросил, как ему вернуть дачу правительству, он так долго ждет ответа на свое письмо, Микоян был удивлен, узнав, что письмо передано давно через меня, сразу по приходе домой спросил меня с возмущением, где до сих пор находится письмо Шостаковича. Я все объяснила. На другое утро вопрос был решен, мне позвонил Барабанов и льстивым голосом почему-то передо мной начал оправдываться.

Дмитрий Дмитриевич увлекался кроссвордами. Как-то он сказал, что не может вспомнить слово, обозначающее «живопись на воздухе», я вспомнила - «пленэр». Это его сильно обрадовало. Мы разговорились. Тогда он признался, что не может видеть срезанные цветы, не может видеть птицу в клетке. Я осмелилась сказать о своем восторге от музыки «Катерины Измайловой», которую слушала и смотрела четыре-пять раз в театре Станиславского и Немировича-Данченко, о возникшем чувстве родства с картиной, висящей у него дома, так поразившей меня контрастом с ним, таким, каким мы его видим. Услышав эту музыку, поняла, что контраста нет, это, такое разное, все в нем. Картина, висевшая при жизни Дмитрия Дмитриевича в его столовой, а потом в кабинете, каждый раз привлекала мое внимание. Однажды, когда я работала во Всесоюзном агентстве авторских прав, привела к Дмитрию Дмитриевичу фотографа и попросила разрешения сфотографировать его под этой картиной.

Дмитрия Дмитриевича я знала и по периоду своей работы референтом по музыке в Комитете по Ленинским премиям. Был период хрущевской «оттепели». Появились надежды...

Членами комитета стали видные деятели культуры страны. Председателем был Николай Семенович Тихонов, членами комитета - Твардовский, кинорежиссер Васильев, Шостакович, Хренников, Соловьев-Седой, Тактакишвили, Ауэзов, Кибальников, Рашидов, позже - Солоухин, Погодин, Черкасов, Тарасова и другие. Комитет собирался в год два-три раза, члены комитета рассматривали и обсуждали предложенные произведения - я больше имела дело с секцией музыки. Дмитрий Дмитриевич обычно говорил немного, очень нервничал, руки делали механические движения к лицу, пальцы чесали щеку, потом заламывал их за спину, часто повторял одно и то же слово. Он говорил быстро, в то же время запинаясь, но высказывал свое мнение честно и доброжелательно. Соловьев-Седой был всегда слегка навеселе и начинал со слов: «Ну что мы решаем, кто должен стать лауреатом. Все ими будут по очереди, по лесенке». В первый год премию посмертно дали Прокофьеву, во второй был отмечен Шостакович, и дальше слова Соловьева-Седого еще несколько лет сбывались.