Страница 76 из 106
Над моим столом несколько застекленных фотографий и рисунков с надписями. Две из них помогают особенно - «Очень вас люблю и хочу расцвета Вашего дарования (67 г.). Арам Хачатурян» и «Верьте в свои силы, Нами! Вольф Мессинг». Это придает силы. Как-то очень долго казалось, да и сейчас не проходит ощущение, что так много впереди - вечность и успею высказать все когда-то потом, спокойно сяду, от всего отвлекусь ежедневного и буду писать, вспоминать, думать. Первые записи начала в 60-х годах, оставляла, потом начинала другие - таких тетрадей несколько. И всюду по несколько страниц. Есть начало - детство, встречи, люди, страны, впечатления, а сейчас появилась надежда, что напишу все, что помню и видела.
В доме родителей мужа я научилась одиночеству и терпению. Они стали моими постоянными спутниками.
Сейчас, спустя столько лет, думаю: почему так произошло? Зачем подчинилась обстоятельствам? Постепенно уходила в себя, а самое главное - все эти годы меня порабощала неуверенность в своих силах. Там, где-то далеко, внутри, в глубине осталась верной себе. Мне дорога память о родных, люблю свою землю и болею за нее, люблю детей и внуков и остаюсь нелепо ранимой, когда, ожидая естественного человеческого тепла, получаю в ответ хамство. Вот почему часто страдаю и редко вижусь с людьми. Хотя контакты и теперь возникают легко.
В 1993 году познакомилась с историком М.Я. Гефтером. Много говорили. Запомнилась интересная мысль Михаила Яковлевича о постоянном стремлении к социализму как о тяжелой болезни человечества. Мы обсуждали события в нашей стране. Мне было легко, я не смущалась высказывать то, что думаю. Появилась вера в себя. Общение с думающими людьми - это, конечно, наилучшее состояние. Летом 1994 года позвонил М.Я. Гефтер, он лежал в больнице, но, несмотря на это, много работал, писал. Встретиться больше не удалось, а по телефону говорили часто. Теперь он умер.
Не так много людей, с кем хочется общаться. Почти все «учились в другом пансионе».
Эта фраза моей чудной приятельницы Марии Карловны Левиной (в девичестве Швейцер). Она была старше меня лет на сорок. Мы дружили с 1957 года до ее смерти в1990 году. Нам было легко вместе, мы всё понимали без слов. Она выросла в богатой еврейско-немецкой семье, кроме русского, знала немецкий, французский, английский языки и после восьмидесяти лет оставалась красивой, кокетливой, сочетала ум и легкомыслие. Мария Карловна была первой переводчицей на русский язык собрания сочинений Драйзера, книги Жоржа Садуля «О киноискусстве», пьес Гауптмана «Перед восходом солнца», Кронина «Юпитер сердится», инсценировки для театра «Западни» Золя и многого другого. Последней работой стал «Смех лангусты» о Саре Бернар. До конца жизни она работала за письменным столом всю первую половину дня. Вышла замуж рано. С семьей Левиных жила в квартире на Тверской, где я с ней и познакомилась. Муж перед арестом и последовавшим за ним расстрелом был замнаркома финансов СССР. Спаслась Мария Карловна чудом. Кажется, ею увлекся известный в те годы следователь. Во время войны переводила для Совинформбюро, которым руководил Лозовский, позже расстрелянный. Членом Союза писателей стала намного раньше - после опубликования ее переводов Драйзера. Помнила всех, с кем свела ее долгая жизнь, очень много видела людей и точно оценивала их. От нее я узнала о Тарасовых (дореволюционных миллионерах), о родителях МихАлкова, так она произносила фамилию Сергея Михалкова, о домах, в которых она бывала в дни молодости, и о людях, их населявших (Джангаровых и других).
Во время войны основным жизненным центром Москвы стала одноименная гостиница. Там жили временно или подолгу писатели и военные. Там она бывала у своего поклонника-генерала, который любил ее, но он был связан браком. Как-то ночью в номер гостиницы, где они находились вдвоем, принесли телеграмму. Он прочел и громко сказал: «Наконец-то». - «Что случилось?» - «Умерла моя жена». Мария Карловна оделась и молча ушла в свою холодную комнату на Тверской. Больше она с ним не виделась, простить эту фразу она не смогла. Много позже, когда мы подружились, я часто бывала у нее, и как-то она сказала: «Как смешно, он со своей новой женой живет напротив, видите вон те окна?».
К концу ее жизни я оказалась неверным другом. Она нуждалась в общении, звала меня, а я так уставала за день, что, погруженная в депрессию, полностью лишенная энергии, к вечеру почти падала, ограничивалась только телефонным звонком. Сил не было выйти из дому. Конечно, потом, когда Мария Карловна скончалась, я не могла себе простить свои неприходы.
Но ведь было и другое время. Как-то ночью в конце 60-х она позвонила вся в слезах: «Мне очень горько». Я помчалась к ней. Мария Карловна жила далеко, но мне тогда ничто не мешало. Она была страшно расстроена, дала мне прочитать письмо от дальней знакомой из Парижа, которая сообщала, что скончалась золовка Марии Карловны - сестра ее расстрелянного мужа. Портрет золовки работы Л. Пастернака висел на стене у кровати Марии Карловны. Это одна из лучших работ художника. Горько плакала моя дорогая Мария Карловна. И я понимала ее: это была последняя связь с прошлым; и обида, которую уже никак не пережить; и боль за свою трудно прожитую жизнь после расстрела мужа, в то время как его сестра, обладая достаточным состоянием, укатив в Париж, не нашла минуты, чтобы узнать, как тут живет Мария Карловна, не говоря уже о том, чтоб помочь ей. Золовка умерла в преклонном возрасте, не имея наследников, и все осталось государству Франции. Бедная моя Мария Карловна! Она жила трудно, в бывшей квартире родителей своего мужа, которая после 1937 года стала коммунальной, десять комнат - десять семей. Одна комната осталась Марии Карловне. Общая кухня с плитами и столами, узкий туалет, покрашенный густо-зеленой краской, с тусклой лампочкой под высоким потолком, большая ванная комната с многочисленными тазами и ведрами и длинный темный коридор. На входной двери квартиры несколько звонков с наклеенными бумажными надписями фамилий жильцов и указанием, кому сколько раз звонить.