Страница 51 из 106
Интеллигентная, образованная, ни мещанства, ни суетливости как во внешнем облике, так и в манере поведения. Софья Сигизмундовна не отличалась эмоциональностью. Суховатая, строгая, подтянутая. Женщин с дореволюционным партийным стажем объединяла внутренняя дисциплина, обязательность, я таких встречала часто.
Софья Сигизмундовна жила одна, а сын Ясек с женой Любой - на Серафимовича, 2. Была Софья Сигизмундовна уже пожилой, но энергичной женщиной. Рассказывала о дореволюционном прошлом. Мы делали несколько кругов от стены до стены, она строго, нравоучительно излагала свои мысли о том, что девушку с юности надо приучить к труду, вести домашнее хозяйство и т.д. В дом к нам она не заходила, жила размеренной замкнутой жизнью, с моей свекровью они встречались на партсобраниях и беседовали по дороге обратно. Ее навещала жена сына, которая соединяла приходы к ней с посещением и семьи Микояна. Общительная, милая русская женщина, она приносила воздух из-за стен Кремля. Муж ее через несколько лет скончался неожиданно, пытался передвинуть у себя в квартире шкаф и умер в одночасье от инфаркта.
Мы гуляли в одно и то же время, если можно назвать гулянием это многократное движение - туда-обратно по дорожке замкнутого дворика. С одной стороны ограждала внутренняя стена нашего жилого дома с подъездами, кое-где с арками на Коммунистическую улицу (в них, естественно, стояла охрана), а с другой стороны дворика находились старинные двухэтажные постройки. В одной и была квартира Софьи Сигизмундовны, рядом с квартирами коменданта Кремля и тещи Сталина, о чем я узнала совсем недавно.
В среднем здании, стоявшем напротив наших окон, на первом этаже работала прачечная, где стирали и гладили по старинке, руками, сдержанные, молчаливые девушки, в чьих документах значились военные звания. Номер на нашем белье был 4, цифра в углу простыни, вышитая красными нитками мулине, эти нитки не теряли цвета.
Парторганизация, куда входили мы, не работавшие члены партии из семей, живущих в Кремле, включала также сотрудников прачечной, горничных, обслуживающих дома, и несколько офицеров. Моя свекровь очень бережно относилась к партбилету, он лежал в конверте в ее спальне, в ящике туалетного столика. Она волновалась и нервничала перед собранием, готовилась заранее - это было ее единственное общественное дело, единственная связь с миром.
Вячеслав Михайлович Молотов, председатель Совета Министров СССР, чья квартира была над нашей, жил один. Дочь вышла замуж и предпочитала жить в городе. А жена его, Полина Жемчужина, организатор ТЭЖЭ, была арестована по распоряжению Сталина и сидела вначале в тюрьме на Лубянке, а потом ее выслали то ли в Среднюю Азию, то ли во Владимир. Сталин наказал ее, кажется, за вмешательство в хлопоты группы евреев во главе с Голдой Меир (будущей главой Израиля) о перемещении Еврейской области из Биробиджана в Крым. Молотов вынужден был с этим решением Сталина смириться. Мы с соседом сверху никогда не встречались.
Через Коммунистическую улицу, напротив нас, жили вдова и дочь Серго Орджоникидзе, государственного деятеля, покончившего с собой в 30-е годы, что тогда скрывалось.
Временами Зинаида Гавриловна была говорливой и нервной. Но в основном ее отличали внешняя собранность, сдержанность, скромность. В Кремле она занимала небольшую квартиру, сразу после Троицких ворот направо, на втором этаже. Все в ее доме напоминало о муже.
Дочь вышла замуж. Еще с 1946 года я хорошо знала ее избранника, молодого «Молчалина», который окончил элитарный Институт международных отношений и искал невесту с именем. Жил он с родителями около Каменного моста. То ухаживал за дочерью маршала Баграмяна, то еще за кем-то, наконец, нашел Этери. В доме тещи он себя вел, со слов Зинаиды Гавриловны, хамовато. У нее на кремлевской дубовой стенной вешалке в коридоре всегда висело пальто мужа, также не занятым она оставляла его стул за обеденным столом, но Шура, муж дочери, не считался с этой прихотью старой женщины, они ссорились. Зинаида Гавриловна часто звонила моей свекрови, жаловалась.
Потом дочь с мужем перешли в отдельную четырехкомнатную квартиру на Серафимовича. Позже они развелись, своему сыну при рождении дали фамилию Орджоникидзе, У Этери от следующего брака также был сын, фамилию ему при рождении, дали деда.
А первый муж Этери, профессор МГИМО, менял выгодных жен и остановился на своей студентке - дочери тогдашнего министра иностранных дел Громыко. После чего его карьера резко пошла вверх. Он был незлым человеком, и все сыновья его бывших жен, даже от других мужей, благодаря ему, получили хорошие должности, квартиры - все то, что к тому времени уже стало нормой в стране: приспособленчество, использование служебного положения в личных целях, все то, что так раздражало Зинаиду Гавриловну в зяте.
В Кремле наш двор упирался в торец - продолжение дома, на первом этаже которого помещалась парикмахерская для сотрудников Кремля высшего ранга, и мы тоже пользовались ею. Было там стерильно чисто, просторно. Несколько мастеров в белом, зеркала над умывальниками, ничего лишнего, флаконы с «Красной Москвой», на столиках газеты. Обслуживание было бесплатным.
Один из парикмахеров - Фима, Ефим Фокиевич Панкратьев, перед войной был призван в армию с Урала, служил курсантом в Кремлевском училище, стал офицером, военную форму не носил, так как работа его была как бы гражданской. После работы в Кремле его пригласил к себе А.И. Микоян, и Фима числился в его охране. Фима, кроме своей основной профессии, увлекался фотографией, и почти все наши семейные любительские снимки дело его рук. После Микояна он работал у очередного, не оставившего заметного следа председателя Верховного Совета Н. Подгорного. Фима с любовью вспоминает Анастаса Ивановича, ценит его внимательность к людям, работавшим в обслуге. «Как приду стричь, Анастас Иванович каждый раз говорит девушкам: «А Фима ел? Вначале покормите Фиму». Пока я его брил и стриг, он читал газеты. Хороший был человек, мудрый, вежливый. Я часто вижу его во сне».
Надо отдать должное - почти все чекисты, работавшие в охране Анастаса Ивановича, остались по-человечески ему преданными. Приходят в годовщину смерти на его могилу. Часто звонят. Бывают у меня. Рассказывают о нем по-доброму. С теплотой вспоминает его и личный врач Клавдия Петровна.