Страница 33 из 106
Также говорит о Кабалевском: «Какой-то он очень правильный. Я его спрашиваю: скажи, у тебя есть недостатки? А он отвечает: "Да, я люблю женщин". Понимаете, он говорит: вот Икар летел к Солнцу, крылья обгорели, но зато стремление какое - к Солнцу! Так он во всем очень «правильный». Он не против додекафонизма и других направлений, он просто именно так мыслит, и музыка его, к сожалению, не интересна, хотя он прекрасный теоретик, лектор, публицист, он, как Б. Асафьев, который великолепно анализировал творчество разных композиторов, а сам писал "Бахчисарайский фонтан"».
Будапешт. 1968 год. Премьера «Спартака» в постановке Ласло Шереди. С утра Арам Ильич волнуется, спрашивает о каких-то мелочах, нервничает, тут же говорит о заказанных дубленках для домашних, потом искренне признается: «Все балетмейстер напортил, снял "Реквием" в конце балета, здесь гибель Спартака предрешена, восстание гладиаторов заранее обречено на провал, меня привлекла в истории Спартака именно героика, его высокий дух, романтизм. Это не мой замысел. На премьеру я, конечно, пойду, но кланяться не выйду». И вот вечер. Нарядный зал Будапештского оперного театра, сверкающие люстры, элегантная публика, особая атмосфера предвкушения театральной премьеры. Мы сидели с Арамом Хачатуряном в центральной ложе напротив сцены (я как корреспондент ТАСС). Начинается балет. Фригия - балерина Жужа Кун - великолепна. К концу первого действия ясно, что успех безусловен, буря аплодисментов, все встали, многие плачут, вызывают автора. Арам Ильич, возбужденный, растроганный, по-детски счастливый, вышел на сцену кланяться.
На I Международном московском кинофестивале в числе гостей был известный американский режиссер и продюсер Рубен Мамулян, в 30-е годы поставивший в кино знаменитый мюзикл «Оклахома».
Арам Ильич решил пригласить его на дачу. Ожидая приезда гостя, он сказал: «Его у нас долго не упоминали - что-то он не так сказал. Нельзя так с большим художником». Дача Арама Ильича - двухэтажная деревянная постройка в поселке Снегири. Обычная подмосковная дача 30-х годов.
Подъехала машина, вышел Мамулян (кстати, по-русски он говорил хорошо, так как был уроженцем Тифлиса, в детстве уехал с матерью в Париж - она, кажется, была ученицей Айседоры Дункан). Арам Ильич говорит: «Я хотел, чтобы вы посмотрели мою виллу». Мамулян, оглядевшись, лукаво улыбнулся.
В конце 60-х или начале 70-х годов в Москву по приглашению Союза писателей приезжал Артур Миллер со своей второй женой - первой была знаменитая Мэрилин Монро.
Инга Миллер, фотограф по профессии, делала книгу - фотоальбом с подписями Артура Миллера. Хачатурян был в ее списке. Арам Ильич болел, лежал, но быть представленным в альбоме очень хотел. Он поручил кому-то купить разные фрукты, напитки. Стол был красиво накрыт. Арам Ильич в нарядном халате ждал в кресле гостью. Звонок в дверь. Вошли, как влетели, две женщины в дубленках (одна - Тамара Маме-дова - сотрудница Союза обществ дружбы с зарубежными странами (СОД)). Инга Миллер быстро пощелкала аппаратом со всех сторон и исчезла также стремительно и молча.
Он очень переживал, что статьи, которые диктовал для журнала «Советская музыка», так редактировали, что не оставалось его манеры говорить, особенностей лексики, хода мысли. «Они делают нас всех одинаковыми - будет ли это Шостакович, Кабалевский или я, - все говорим, как редактор этого журнала».
В личном письме, которое хранится у нас дома, у Арама Ильича вырвались такие слова: «Я живу под фарами прожекторов, но я очень одинок».
Смерть Арама Хачатуряна застала меня в Ереване. Был май 1978 года. Он завещал похоронить себя в Армении. Я присутствовала на трехчасовых переговорах руководства Армении с Москвой. «Хоронить в Москве» - решение Хренникова. «Хоронить в Ереване» - позиция Армении (и завещание композитора). Звонки по телефону каждые 15-20 минут, советовались по инстанциям. Наконец «доложили» Суслову, Косыгину. Окончательное решение: «В Армении».
Лил сильный дождь. Поздний вечер. В аэропорту деревянные подмостки, на которых стоит Армянская государственная капелла под управлением народного артиста СССР Чекиджя-на. Самолет с гробом приземлился. Под страшным ливнем звучит пение хора. Картина греческой трагедии. Гроб с телом ставят в фойе оперного театра. На другой день толпы со всей Армении пришли прощаться со своим великим сыном. Главный проспект был усыпан ковром цветов - последний путь Композитора. Звучала его музыка. Он лежит рядом с Комитасом, Уильямом Сарояном, Мартиросом Сарьяном...
Часто перечитываю его воспоминания о дяде, включенные в вышедшую в Ереване книгу, где он, в частности, написал: «Григорий Артемьевич в моей биографии сыграл огромную роль даже в самой направленности моего искусства. Я не знаю, как скажут музыковеды о сплаве в моем творчестве армянского, где-то закавказского, но, конечно, главным образом, армянского начала с традициями русской музыки, современной музыки, мировой музыки, но он и в этом смысле сыграл для меня очень, очень большую роль, так как благодаря ему я начал думать, что армянское - это главное зерно, которое должно быть отражено у меня в творчестве».
Молодость - неповторимая пора жизни. Написала эту фразу и ушла в раздумье. Годы, о которых я сейчас вспоминаю и называю молодостью, были освещены радостью от встреч с чудесными людьми, от ожидания этих встреч, от безоглядного сознания, что они возможны. Пусть было тридцать мне, да и больше, пожалуй, а тем, кого вспоминаю, больше намного. Но как не молодостью назвать время, когда не сомневаешься, что захочешь увидеть - и увидишь, и все только от тебя зависит. Жила в Москве, рядом бесконечно любимые мои дети, но душа часто бывала тревожна, хотелось на юг, «к себе», к какому-то иному человеческому контакту, иным отношениям, существующим в моем внутреннем мире и вновь оживающим только там, где остался «дом детства».
Зима. Серое московское небо. Конец 60-х - начало 70-х годов. В кухне в окно виден чудный Кремль. А я представляю синее небо, горы. И начинается период «сидения у окна». Как бы это ни называла - депрессией, тоской, - бесполезно, но знала, что надо ехать, встать и ехать в Армению.
Все менялось, как только сходила с трапа самолета. Земля, казалось, передавала мне свое тепло, твердость, силы, радость. Все становилось другим, хотелось жить. Депрессии не оставалось и следа.