Страница 52 из 108
Восемнадцать
— Почему мы останавливаемся? — спрашиваю я часы спустя, выныривая из очередного забытья. Вывеска у дороги гласит: «Добро пожаловать в отдел обслуживания клиентов». Вдали силуэты зданий светятся так, будто это обычные офисники. Я бросаю взгляд на карту, быстро прикидывая в уме: судя по всему, мы где-то возле Талсы, штат Оклахома. Еще и половины пути до Долины Смерти не проехали.
Люк устало рычит.
— Потому что я засыпаю за рулем.
Еще бы.
— Ты уже на ногах… сколько? Часов шестьдесят? Как минимум? Ты сам говорил: чтобы оставаться человеком, нужно делать человеческие дела.
Его рот искривляется в раздражении от того, что я швыряю его же собственные слова ему в лицо, но крайняя усталость написана прямо на его лице. Белки глаз налились кровью, а под ними залегли такие мешки, которые легко могут посоперничать с моими собственными. Даже осанка стала сутулой.
— Я ненадолго, — обещает он. — Мы можем снять здесь комнату, поужинать и отдохнуть пару часов. Я наверстаю упущенное на дороге, и мы доберем до Белиара к закату завтрашнего дня.
Я иду за ним из машины, глядя на мигающую неоновую вывеску мотеля и таверны. Есть мне хочется еще меньше, чем раньше, но с момента отъезда из Чикаго и моих попыток перекусить прошло уже часов восемь. И все же остановка кажется мне пустой тратой драгоценного времени.
— Я могу сесть за руль, — предлагаю я. Не дожидаясь его возражений, я перебираюсь на водительское сиденье. Кондиционер вырубился еще посреди дороги, поэтому я высовываюсь из его открытого окна. — Садись.
Он не сдвигается с места.
— Уже темно.
— Я заметила, — отвечаю я, хотя зрение меня уже порядком подводит. Я никогда толком не снимала линзы на ночь, и хотя меня предупреждали, что от этого можно ослепнуть, три дня подряд — это перебор даже для меня. Они словно приросли к глазным яблокам, и ощущения так себе.
— Ты не любишь водить в темноте.
«Не люблю» — это мягко сказано, масштабы тут эпические. Но перспектива сидеть над едой, которую раньше я умяла бы за милую душу, а теперь едва могу переварить, заставляет меня передумать и попытаться побороть страх.
— Мы почти никого не встретили на дороге, — говорю я. — Думаю, я справлюсь на пару часов.
Люк сдается быстрее, чем я ожидала, и забирается на пассажирское сиденье — верный знак его запредельной усталости. Я завожу фургон, поправляю зеркала и переключаю передачу, пока не успела передумать. Медленно выезжаю с гравийной парковки на темную дорогу.
Никаких фонарей. Трещины в разбитом асфальте. Нависающие с обеих сторон деревья. Всё до жути знакомо. Словно сам ад издевается надо мной.
— Ты пристегнулся? — спрашиваю я Люка, но голос звучит сдавленно и прерывисто. В панике. На грудь словно давит тяжелый кирпич — нет, целая стопка. И без того темная дорога перед глазами начинает расплываться. Огни близлежащих зданий кажутся отсюда удаленными на тысячи миль.
— Да. — Голос Люка ровный и размеренный. — Ты можешь притормозить.
— Я в порядке. — Ни черта я не в порядке. Это выдает и дрожь в голосе, и пот, заливающий ладони. Воздуха катастрофически не хватает.
— Всё хорошо, Бри. Просто останови фургон.
Я делаю ровно противоположное. Резко выкручиваю руль, шины визжат на развороте, и мы срываемся обратно на парковку только что покинутого мотеля. Я проехала едва ли десятую долю мили. Переведя рычаг в парковочный режим, я утыкаюсь лицом в согнутые на руле руки. Сигнал машины издает жалобный гудок — так сказать, вишенка на торте.
Салон наполняют звуки моих судорожных вздохов, несмотря на то, как сильно я впиваюсь зубами в кожу собственного предплечья, пытаясь их заглушить.
— Прости, — выдавливаю я, но это звучит слишком похоже на рыдание. Мне, черт возьми, двадцать семь лет, а у меня паническая атака. Ненавижу это. Ненавижу, что спустя столько месяцев после аварии я до сих пор не могу водить после наступления темноты. — Мне так жаль.
Прошел почти год. Я уже должна была справиться. Должна…
Теплая ладонь Люка на моей коже останавливает вихрь мыслей. Он мягко гладит круговыми движениями мою обнаженную поясницу — футболка задралась снизу.
— Тебе не за что извиняться, — говорит он низким, успокаивающим голосом. — Позволь себе бояться. Страх помогает оставаться человеком, помнишь? Это хорошая вещь.
Я киваю, утыкаясь лицом в сгиб локтей, и заставляю бешено колотящееся сердце замедлить ход. Я сосредотачиваюсь на круговых движениях его пальцев, на шероховатости его кожи, на ровном ритме его собственного дыхания. Кажется, он даже намеренно чуть утрирует его, чтобы помочь мне подстроиться под этот темп.
Это срабатывает. Наконец-то мне удается взять дыхание под контроль и поднять голову. Его рука скользит с моей спины, и опустевшее место тут же заполняет нежелательный холодок.
Мы смотрим друг на друга поверх консоли. В темноте его глаза ярко блестят, но во взгляде нет ни капли осуждения.
— Прости, — повторяю я хриплым голосом.
— Перестань. — Он убирает прядь волос с моего лица и заправляет ее за ухо, не оставляя ни шанса усомниться в искренности его взгляда. Его пальцы легко касаются моей щеки. Вопреки собственной воле я подаюсь навстречу этому теплу. Но мгновение спустя оно исчезает, словно его и не было. Он выходит из машины и открывает мою дверь — безмолвное приглашение. — Пойдем поедим.
• • •
Тусклое освещение внутри таверны до боли напоминает любое другое подобное заведение, где мне доводилось бывать, и это на удивление успокаивает. За потертой деревянной барной стойкой несколько посетителей потягивают высокие стаканы с темной жидкостью — типичные завсегдатаи любого бара. Даже меню не сказать чтобы слишком странное, если не считать того, что оно рассчитано в основном на мясоедов и пестрит мясными блюдами. Рай для веганов это заведение точно не назовешь.
— Один рибай, с кровью, и один бургер, средняя прожарка, — официантка ставит передо мной тарелку. Ее каштановые волосы собраны в небрежный пучок на макушке, а несколько прядей обрамляют лицо. Темно-красная помада ярко выделяется на бледной коже, а янтарные глаза подведены размазанным черным лайнером. — Ты уверена, что хочешь среднюю прожарку, милая? Повар говорит, там едва теплится кровь.
— Выглядит отлично, — отвечаю я.
Она пожимает плечами, мол, на вкус и цвет товарищей нет, и ленивой походкой удаляется.