Страница 100 из 238
Я всегда с каким‑то предубеждением относился к авиации – ну, просто душа к ним не лежала, что тут поделаешь? Вот и сейчас – сидим в тесном, заваленном всяким добром салоне самолета, а от пары километров вниз меня отделяет только несколько миллиметров дюраля. Где‑то внутри себя я понимаю: просто так все это враз не сломается. Но чувство того, что все твои способности и умения нихрена в данном случае не значат – не самое приятное, что приходится переживать.
Однако же усталость свое взяла, и я задремал – как и все, кто сейчас сидит со мною рядом.
– Командир! – толкает меня в плечо Петлин. – На посадку идем!
Ага, стало быть, долетели, как я понимаю?
– Всем приготовиться!
Задвигался народ, поправляет оружие и снаряжение. Кстати сказать, свою страсть к кройке и шитью я не оставил и здесь. Правда, благодаря усилиям коменданта гарнизона (опять же, надобно и Охримчуку «спасибо» сказать!), наша самодеятельность была им существенно упорядочена, и местные швеи добились‑таки того, что бойцы отряда перестали быть похожими на войско батьки Махно. Все пошитое более не напоминает продукцию полупьяного ремесленника‑кустаря. Во всяком случае, даже генерал это творчество оценил и некоторые образцы с собою забрал.
Порядок высадки нами определен еще в лагере. Сразу же, как приземляемся, по‑максимуму выволакиваем все из самолета. Взрывчатку – как можно дальше! Для этого определено десять человек. Других задач у них нет, только эта. А вот весь прочий груз таскают уже все остальные. Главное – побыстрее разгрузить самолет.
И ждать следующего.
Понеслось!
Тащим, укладываем, снова тащим…
– Товарищ лейтенант!
Оборачиваюсь. Рядом с посыльным стоят двое: пожилой уже дедок и молоденький парень.
– Товарищ капитан сказал, что это ваши проводники.
Ага, отлично!
Подхожу к колоритной парочке.
Деда – хоть сейчас на картину «Партизан» можно отправлять в качестве модели. Борода, двустволка и тулуп – как по заказу! А молодой какой‑то весь блеклый и незаметный – с него картину, пожалуй, что и откажутся писать.
– Доброе утро! Лейтенант Васин, командир подразделения.
И впрямь утро уже, часа четыре, даже и рассветать стало едва‑едва.
– Здравствуйте, – неожиданно высоким голосом произносит дед. – Иван Дмитриевич я. Это – Федор, он у нас из молчунов. Командир ваш сказал провести до места, готовы выходить?
– Момент! Марк!
Лемон выворачивается откуда‑то сбоку.
– Я, командир!
– Берешь своих, груз, какой унесете – и за Иваном Дмитриевичем поспешаешь! Танкистов и Петлина оставляем пока на разгрузке. Как до базы дойдешь, выставь охранение и половину людей – сюда!
– А у вас и танки есть? – неожиданно прорезается голос и у молодого.
– Будут!
Первый самолет, так и не заглушавший во время разгрузки движки, выруливает на взлет. А в небе гул – идут уже следующие…
Третий самолет не пришел: уже светало.
Будем ждать его завтра.
Оттаскиваем груз подальше в лес, чтобы возможная аэроразведка ничего не срисовала. Костры раскидываем, растаскиваем бревна в стороны и засыпаем их песком, потом сверху сухие ветки и уже после всего этого – снег. Не сыпать же его на еще горячую после костра землю – растает!
Я бы еще с ветками и по следам пробежался… но поздно уже, рассвело, лучше не маячить тут.
Кстати, все отряды после высадки тотчас же сваливают на места будущей дислокации, оставляя здесь часть груза.
«Жадность приводит к бедности!» Не можем сразу все с собою уволочь – так и не станем тут особо задерживаться.
С немцев станется сюда целой ротой припереться!
Нет, бой‑то мы примем. И фрицам наваляем – кто б сомневался! Но задачу провалим – и это самое хреновое!
Поэтому и я, оставив у груза пяток бойцов, топаю за молодым проводником: надо же посмотреть, что там для нас нашли в качестве пристанища? Жить‑то нам теперь там долго предстоит…
– Э‑м‑м‑м… И что тут раньше было?
Нет, я в принципе понимал, что нам что‑то интересное отыщут… Но чтобы вот такое…
Когда‑то это было, наверное, каким‑то очень красивым комплексом… усадьбой… А теперь – жуткие даже на первый взгляд развалины, зияющие дыры окон, обугленные дверные проемы…
– Это? – флегматично отзывается проводник, продолжая топать по каменной крошке вдоль полуобвалившейся стены. – До революции граф какой‑то жил. Потом – детдом, но не потянули: уж больно домище здоровенный. Пустой сколько‑то стоял… А уже перед войной – госпиталь сделали. Однако ж разбомбили его… Дак потом еще и подожгли – почитай, неделю горел… Немцы сюда только разок заглянули – и смотались в одночасье. Уж больно место жуткое…
Да уж… понимаю тех немцев! Сюда и впрямь достаточно на пять минут заглянуть – на полжизни впечатлений хватит!
Мы идем по битому кирпичу, хруст такой стоит!
Возможно, именно поэтому нас издали и срисовали – из какой‑то дыры в стене машут призывно рукой.
Входим в помещение, часовой отступает в сторону и откуда‑то из глубины мигает призывно фонарик.
Проходим еще метров пятьдесят, ступени вниз…
– Осторожно! – голос из темноты. – Ступеньки тут!
Загорается сразу несколько фонарей. Теперь видно получше.
Пролет, еще один, длинный коридор… Кстати, дышать становится легче, гарью уже и не пахнет совсем. Нависающие кирпичные своды, полукруглые арки.
– Бают, тута подвал какой‑то особенный был… – слышен откуда‑то голос проводника. – Граф, мол, вино здесь хранил.
Винный погреб! Вот что это за место!
Впереди виден свет, стены внезапно раздаются в стороны… а потолок становиться относительно ровным, без ярко выраженных сводов.
Длинные ряды коек, шкафы. Больничная палата? Но нет запаха лекарств – он обычно в таких местах вообще неистребим.
– Начали здесь навроде как убежище от бомб делать. Да не успели: немцы раньше налетели, – прихлебывая чай, степенно рассказывает дед. – Так от тут все и осталось недоделанным. Однако ж выходы здесь запасные есть – вон там!
Он указывает рукою в темноту.
– А там что? – спрашиваю я у него, указывая на темный коридор.
– А бог весть, не лазали мы туда. Незачем было. И это‑то место непонятно как использовать… У нас и народу‑то в отряде столько нет.