Страница 94 из 111
Когда они уехали, немалая часть вечера ушла у меня на то, чтобы уломать Перси сойти вниз и посмотреть старые записи детских телепрограмм, которые я хранила специально для подобных случаев. Понемногу настроение у него поднялось. Пока он смотрел передачу про живой уголок, я приготовила ужин. Мои попытки обсудить с ним его нападение на племянника ни к чему не привели. Оно исчезло. Вместо этого мы спели несколько песенок и полистали семейный альбом, разговаривая о фотографиях, о наших приключениях в прошлом — то есть говорила только я. Вот Перси с рюкзаком в одной руке и ключами от машины в другой перед гостиницей на берегу реки Ивенлоуд[54]. Вот я на лесной тропинке у поляны с колокольчиками. Вот Перси с улыбкой вручает довольному клиенту готовую скрипку. На каждую фотографию Перси откликался одобрительным хмыканьем. Наш врач уверял меня, что это эффективный способ предотвратить деградацию памяти. Никакого эффекта я не замечала, но продолжала листать страницы: надо было как-то убить время до отхода ко сну.
Когда Перси наконец улегся и заснул, я прочла три имейла от Фрэнсиса, но так устала, что ограничилась в ответ коротким «У нас тут проблемы, завтра напишу». Прежде чем добавить два обычных заключительных слова, я замешкалась. Перси только что получил от меня поцелуй на ночь. Предательство, моя вопиющая неверность были слишком свежи для моей измученной души. Но опустить ритуальную подпись значило бы вызвать недоумение. Так что я собралась с духом и написала: «Люблю тебя».
После тех ислингтонских дней для нас с Фрэнсисом все застопорилось. Сказались разные факторы, не связанные между собой. Я не могла к нему выбраться. На мою сестру с Питером, да и без него, я больше не рассчитывала. Помимо истории с пощечиной, у Рейчел были неурядицы с мужем и рак груди. Питер теперь боялся дяди. Работы на стройке затормозились после того, как Висенс вернулся в Эстонию к захворавшей матери. Найти ему замену оказалось трудно. Между Фрэнсисом и архитектором Саймоном возникла размолвка из-за ошибочной оценки прочности стальной балки. Продажа ислингтонского дома сорвалась, и пришлось начать все заново с другим покупателем. Перси больше не направлялся к следующей стадии своей болезни по горизонтальному плато. Он разбил наверху лагерь и не трогался с места. Ничего прогрессирующего в его состоянии не наблюдалось. Он оставался таким, каким был: иногда сердитым, иногда послушным, всегда требовательным, изредка трогательным. Я по-прежнему исключала вариант с казенным домом. Хоть и с трудом, но я справлялась. Мы с Фрэнсисом каждый день писали друг другу и продолжали по меньшей мере дважды в неделю встречаться на дорожке у задней ограды: он неизменно заезжал ко мне по пути на стройку и обратно. Преодолев стыд, я попыталась вовлечь его в круг нашей семейной жизни, и четыре раза он заходил в дом. Я представила его как товарища по колледжу — впрочем, эта моя ложь все равно не имела шансов удержаться в голове Перси дольше, чем остальные. Каждый раз Фрэнсис приносил подарки. Однажды он принес карманный гаджет с экранчиком, на котором можно было крутить диснеевские мультики. Перси очень понравилась эта штучка, хотя он скоро забыл, как она к нему попала. К Фрэнсису он с самого начала относился с подозрением, потом стал грубить ему, и в последний раз вел себя даже слегка агрессивно, так что мы решили отменить эти визиты. Наш эротический горизонт сузился до поцелуев в автомобиле, но в основном мы держались за руки и разговаривали. Возможно, это принесло нам пользу. Я тешилась мыслью, что в результате мы узнали друг друга лучше, чем большинство любовников. Наши свидания всегда были коротки, потому что я не могла надолго оставить Перси одного. Мы не тратили времени на пустую болтовню. Фрэнсис рассказывал о любовных стихотворениях, написанных им после нашего отдыха в Ислингтоне. Он читал их мне в машине в разных вариантах. Я предлагала поправки, и некоторые из них он, к моему удивлению, принимал. Он говорил о бремени славы, о том, что ему не дают ни минуты покоя, о благих делах, в которых грех не поучаствовать, о своих опрометчивых обещаниях, которые «бумерангом лупят меня по лбу». Бегство в тихую долину казалось ему спасением. Он ждал, что там его творчество выйдет на новые просторы, и ему не терпелось начать. Он часто рассуждал о том, какой будет наша совместная жизнь в Амбаре. Под окном кухни поставим глиняные горшки с полезными травами. Заведем кур, чтобы всегда есть на завтрак свежие яйца. Несмотря на гложущее чувство вины, я не удерживалась и подыгрывала ему, отвечая, что с большим удовольствием буду кормить по утрам наших курочек. Эти беседы были упоительной формой эскапизма.
Я поделилась с Фрэнсисом своими планами на книгу, которые вынашивала уже не первый год. Это будет обильно иллюстрированная жизнь Томаса Эйкенхеда — последнего, кого казнили в Британии за богохульство. Он был одаренным шотландским студентом, чьи искренние и красноречивые извинения за то, что он посмел сомневаться в существовании Бога, оказались тщетными перед лицом гранитного авторитета пресвитерианской церкви — и в 1697 году его повесили. В своей книге я собиралась исследовать религиозный и интеллектуальный сумбур конца семнадцатого века. Фрэнсис одобрил мой замысел, хотя никогда не слышал об Эйкенхеде. Для того, чтобы написать такую книгу, сказал он, нет места лучше, чем переоборудованная маслодельня.
Этот период застоя в наших отношениях продолжался несколько месяцев. Однако в других делах подвижки были. Ислингтонский дом продали, но за меньшую цену, чем Фрэнсис рассчитывал. Вся выручка ушла на погашение долгов по Амбару, и Фрэнсис остался фактически без гроша. Когда кончился мой неоплачиваемый отпуск, я уволилась из колледжа. Чтобы справиться с моей нагрузкой, нужен был новый преподаватель с полной занятостью, а не сменяющие друг друга внештатники. Человек, который хотел увести малыша со станционной платформы, оказался виновным еще и в другом преступлении, и его портрет разместили в центральных газетах. Когда я видела его в последний раз, он отправлялся в полицейский участок. На следующий день его вернули оттуда в тюрьму за нарушение правил УДО. По новому приговору ему добавили еще шесть лет. Мы с Перси посетили невролога, и тот сказал, что его пациент «просто молодец», разве что двигаться стал чуть более неуверенно. У него развилась осторожная походка, как будто он не доверял земле у себя под ногами. Помимо этого, почти никаких перемен.