Страница 88 из 111
Вернее, пыталась читать. Тридцать страниц в неделю. После моего визита в отель «Рэндолф» положение дел у меня дома еще более осложнилось. Словно что-то подозревая, Перси перестал ложиться рано и теперь редко засыпал до полуночи. Из-за этого мне не удавалось выкроить из целого дня ни кусочка для себя самой, если только по телевизору под вечер не показывали что-нибудь такое, от чего он не расстраивался и не возбуждался. Через три дня пришло теплое письмо от Фрэнсиса Бланди. Он хотел знать, где и когда мы встретимся. Мне стоило огромного труда снова уломать Рейчел. Она только что побывала в больнице. В ответ на мои уговоры она героически согласилась приехать еще на один вечер, но могла добраться до Хедингтона не раньше восьми.
Тот же отель и маленький номер, за который Фрэнсис теперь заплатил сам. На сей раз беседа была воркованием, предваряющим секс. Наутро, уже дома, я заподозрила, что влюбилась. Я все рассказала Рейчел по телефону. Услышав от меня, что я уже «совсем очумела» от ухода за Перси, она посоветовала на несколько дней отдать его в дом престарелых. Мне претила сама мысль об этом, но я все-таки решила опять наведаться в местное заведение, куда принимали не только немощных стариков, но и больных с деменцией. Перси пришлось взять с собой. Я сказала ему, что мы едем смотреть гостиницу. Он поверил, но в автобус сел с неохотой. Дом был разделен на два «крыла», и сначала приветливая сестра-филиппинка повела нас в отделение деменции. С Перси она обращалась ласково, но он не желал оттаивать.
Она хорошо знала своих подопечных. На огромном телевизоре в общем зале показывали документальный фильм про северных оленей. Перед ним, на обшарпанных стульях с высокими спинками, сидело с десяток обитателей. Кое-кто дремал. Мы заглянули в пустую комнату, которая могла бы достаться Перси. Восемь унылых футов на десять. Окошечко с видом на стену и припаркованный автомобиль. В главной части, для пожилых в относительно здравом рассудке, нас сопровождала молодая полька, тоже приветливая и энергичная. Такой же большой телевизор с оленями и около тридцати зрителей. На пробковой доске висело расписание на неделю: бинго (два раза), хоровое пение, фокусник. Два жильца, с которыми я поговорила, оба мужчины, по всей видимости, приняли меня за какое-то официальное лицо и держались с почтительной настороженностью. Украдкой я прозондировала глубины своего интеллектуального снобизма. Старики туповаты, робки и культурно недоразвиты, терпеливы к снисходительности и трепещут перед властью. Все это тянет страну вниз. Многие из здешних обитателей участвовали в последней войне и сталкивались с опасностью, смертью и героизмом в таких дозах, какие и не снились моему поколению. Кому-то, возможно, выпало тяжелое детство в период Великой Депрессии. Где же их чувство собственного достоинства? Я не спросила, есть ли здесь хотя бы маленькая библиотечка помимо одной сосновой полки с порыжевшими детективами. Было ясно, что́ мне ответят. Я предпочла бы скорее увидеть Перси мертвым, чем оставить его здесь. Я не могла обречь его на эту убогую комнатку, бинго и хоровое пение даже на три дня. Даже ради любви поэта.
По дороге домой я задумалась о добродушных женщинах, которые работают за гроши в этом жалком приюте с нищенским бюджетом. Мой эгоизм никогда не позволил бы мне пойти на такие жертвы. Я пыталась вспомнить, когда в последний раз помогала кому-нибудь бескорыстно. Вот оно, мое истинное лицо. Наоборот, я только просила помощи — например, позвонила своей младшей сестре и принялась мольбами, посулами и угрозами добиваться, чтобы она приехала ко мне на три-четыре дня во время коротких каникул посреди семестра. Она отказалась наотрез, потом в игру вступила совесть, и она обещала подумать. Я подозревала, что ее заинтриговал мой роман со знаменитостью и ей хочется, чтобы он расцвел в полную силу. По сравнению с ее жизнью, состоящей из материнских забот, эпизодических болезней, брошенной карьеры и мужниных нотаций, даже мой стиснутый мирок, наверное, выглядел экзотическим. Пока она размышляла, Фрэнсис сообщил мне в письме, что слышал об одном многообещающем заведении, которое недавно открылось. Так что мы с Перси сели в автобус и поехали на восточную окраину Оксфорда. Мы обнаружили там викторианскую начальную школу, давно покинутую, с разбитыми окнами и черными следами пожара на кирпичной кладке. Весь двор был замусорен. Выцветший плакат провозглашал, что после реновации здесь появится «новое медицинское учреждение на благо общества», и откроется оно в июне 2000-го, почти два года тому назад. В автобусе на обратном пути Перси сказал плачущим голосом: «Все гостиницы противные. Я хочу домой».
После нескольких переносов и передумываний все наконец определилось: через три недели Рейчел приедет с Питером и останется на четыре ночи. Долго ждать, зато в остальном идеально. Перси с племянником и так отлично ладили, а Альцгеймер сблизил их еще больше. Я воспряла духом. Впереди, приближаясь с каждым часом, маячила моя волшебная фата-моргана — четыре дня подряд с Фрэнсисом.