Страница 85 из 111
Тут-то, перед самым входом в отель, он и сказал мне, что нашел покупателя своего лондонского дома и обустраивает себе новое жилье за городом, в пятидесяти милях к западу от Оксфорда. «Новая жизнь!» Пока он говорил, мы направлялись не в ресторан, а по лестнице в его номер на втором этаже. Я ничего не сказала и просто вошла за ним. Организаторы по крайней мере не пожалели денег на его комфорт. Мы очутились в удобной комнате с ковром кричащей расцветки. На круглом полированном столике были цветы, бутылка вина, баночка фаршированных оливок, соленые орешки-ассорти, ваза с фруктами и открытка с изящным каллиграфическим приветствием от администрации отеля. Я устроилась на мягком диване с орешками, пока Бланди открывал оливки, откупоривал вино и описывал свое загородное убежище. Амбар невообразимых размеров. Вокруг сплошная сельская идиллия. Его архитектор — гений. Когда в моей руке оказался пузатый бокал, он поднял трубку гостиничного телефона и попросил еду в номер. Как вам морской язык, осведомился он через плечо. Затем трубка вернулась на место, и мы чокнулись. Перспектива новой жизни и заказ ужина подняли ему настроение, а следом поднялось и мое. Теперь, отомстив Гарри, я размышляла, насколько дальше стоит заходить. Ужин — да, потому что я с утра ничего не ела. Но я уже заметила вычурную кровать со столбиками и драпировкой под средневековье, наслушалась поэтического брюзжания и планов по дорогостоящей перестройке амбара и прикидывала, как бы мне безболезненно смыться после жареной рыбы и тирамису.
Но вечер естественным образом сменил направление. Мой хозяин вежливо уселся на твердый стул напротив и стал расспрашивать меня обо мне. Я объяснила, что взяла долгий отпуск от преподавания ради ухода за мужем. Мать Бланди тоже страдала Альцгеймером, и хотя его сестра Джейн с ее первым мужем взяли на себя основную часть ежедневных хлопот, самую тяжелую нагрузку, эта беда сильно затронула и его. Затяжной кошмар, согласились мы, и еще неизвестно, что хуже — быть пациентом или любящим опекуном. Мы обсудили неожиданные капризы, дезориентацию, трагический распад личности. Я пожаловалась на то, как съежился и продолжает съеживаться мой мир. Мы с Перси томились в одной тюрьме, разве что в разных камерах. Бланди сказал, что его сестра чувствовала себя так же. Дважды к их матери возвращалась ясность сознания — она полностью становилась собой, с искренним интересом расспрашивала о семье, без труда вспоминая имена близких. Потом, через несколько минут, снова отключалась. По словам Бланди, она походила на утопающую, которая всплывает на поверхность за последним глотком воздуха. Я сказала, что если бы с Перси произошло что-то подобное, я испугалась бы. Это как встреча с призраком. Нет, возразил Бланди. Он присутствовал при втором прояснении. Оно случилось за два дня до того, как мать умерла. Она позвала его и Джейн к себе и хорошо понимала, кто они. Поблагодарила их и шепотом попрощалась с ними. Это было чудо, и это было прекрасно. Если бы мне тоже довелось пережить такие минуты, я оценила бы их по достоинству, уверенно заявил он. С точки зрения науки это тайна. Очевидно, воспоминания у больных где-то сохраняются, но им недоступны. Некоторые ученые полагают, что в этом феномене кроется ключ к эффективным методам лечения. Я вспомнила потерянное утро Перси и сказала, что не могу не думать о нем как о первом симптоме, хотя врачи с этим не согласны. По мнению Бланди, нечто, подобное амнезии Перси, — наш общий удел. Из своей жизни мы не помним почти ничего.
Принесли ужин, и мы пересели за стол в другом конце комнаты. Разговор перешел на деменцию и безумие вообще. Лет в двадцать с хвостиком, сказала я, мне верилось, что в безумии есть нечто искупительное и творческое. В ту пору я близко наблюдала в семьях своих знакомых постарше трагедии их детей, одаренных подростков, у которых развивались паранойя, шизофрения, галллюцинаторные расстройства — пугающие и саморазрушительные недуги, горе для них самих и для их близких. Это излечило меня от романтических представлений о связи безумия с созидательным началом, и как раз тогда я увлеклась творчеством Джона Клэра. Самое известное его стихотворение было написано в Нортгемптонском доме для умалишенных. Бланди любил цитировать стихи не меньше, чем его зять и я. Он пробормотал грустные гипнотические строки: «Я есмь — но что я есмь, не знаю; слово/ Забыто, как я сам для всех забыт;/ Я есмь самоуправец бестолковый/ И самоед — ловец своих обид»[48]. Я сказала, что нет оснований считать Клэра непонятой жертвой депрессии. В последний период жизни он страдал серьезным помешательством. Объявил себя Шекспиром. Но я готова согласиться с тем, что его и несколько других выдающихся личностей, включая Ван Гога, можно считать исключениями из того правила, что психотические состояния — ужасные расстройства, обычно не порождающие ничего мудрого и хорошего.