Страница 66 из 111
Я прижал один конец рулетки к углу, а Роуз отмерила четыре метра. Наше место оказалось в гуще колючего кустарника. Такой полезной вещи, как секатор вроде того, которым Вивиен срезала розы для украшения стола, у нас не было, зато мы купили в порту Мальборо ржавое мачете и кожаные рукавицы. Я пошел за ними обратно в палатку. По дороге я задержался, чтобы поискать Амбар, но нашел только обломки кирпичей и заросшие следы бетонного фундамента. Само здание, видимо, уничтожили или разобрали на стройматериалы. Возможно, военные превратили его в учебную мишень. Когда я вернулся к маслодельне, мы с Роуз принялись по очереди вырубать кусты. Мы хотели освободить круг диаметром около трех метров. Терновник рос густо, и его колючие ошметки летели нам в лицо. Мачете оказалось тупым. Я попробовал наточить его о камень. Для этого сгодился бы гранит, но вокруг был только мягкий известняк. Пока мы работали, начался дождь. На расчистку места для раскопок у нас ушло четыре часа. В палатке, дрожа от холода и почти не разговаривая, мы съели на ланч еще по куску хлеба и протеинового пирога. Запить их чем-нибудь горячим мы не могли. Плитка осталась под дождем, и разжечь ее было нельзя.
Лить перестало, и мы первым делом отметили на расчищенном пятачке линии восток-запад и север-юг. Когда я воткнул лопату точно в их перекрестье, она проникла вглубь всего на пару сантиметров. Почва у нас под ногами фактически состояла из переплетения древесных корней и побегов крапивы, прочных, как проволока. Мачете здесь не годилось. Действовать пилой было несподручно, но ничего более подходящего мы с собой не захватили. Мы возились в грязи, на четвереньках, прилаживая ее под неудобными углами. Корни становились чем дальше, тем толще. Мы подкапывали их снизу вилами, а потом выгребали землю руками, чтобы освободить место для пилы. Иногда удавалось приподнять корень лопатой, чтобы другой мог его перепилить. Через два часа мы углубились на тридцать сантиметров. Роуз предложила потыкать в яму палкой: если наткнемся на что-нибудь, у нас появится надежда. Но и это оказалось непросто. Вокруг валялось одно гнилье. Снова пошел дождь. Мы отпилили сук у карликового дуба, очистили его от боковых веток, заточили и вбили в землю лопатой, повернутой плашмя. Наш кол ударился во что-то твердое. Мы снова принялись рыть, грести и пилить и через два часа уперлись в каменную плиту. Ее невозможно было сдвинуть, а долбить пришлось бы слишком долго. Мозги у нас работали плохо, и мы не сообразили, что под ней ничего не может быть спрятано.
Начинало смеркаться, и мы испачкались, замерзли, устали и были расстроены своей бестолковостью. Бросив инструменты на месте, мы пошли в палатку. Когда я отвязывал полог перепачканными глиной руками, у меня вдруг мелькнула неожиданная мысль, а за ней, несмотря на усталость, вспыхнуло любопытство. Я сказал Роуз, что спущусь по холму кое-что проверить. Она уже залезала внутрь.
— Давай. Но мне надо лечь.
Я двинулся по лесу, под уклон. Я искал какие-нибудь признаки усадебной ограды, некогда живой изгороди из боярышника. Конечно, от нее не осталось и следа — никакой деревянной калитки, выхода на тропу, бегущую через пастбище. Я спускался дальше. Теперь дубы попадались чаще, чем березы. Когда рельеф стал выравниваться, я услышал ее раньше, чем увидел между деревьями. Я подошел ближе и замер в изумлении. Она была шире, чем помнилось мне по фотографиям. Но все та же речка, извилистая нить между прошлым и настоящим. Я проломился сквозь подлесок к берегу и присел на корточки, чтобы вымыть руки и сполоснуть лицо.
Понять, почему я так обрадовался при этом открытии, мог бы только человек, разделяющий мою одержимость. Никакого особенного повода удивляться и ликовать не было. Сотня лет в жизни реки — ничто. Порой они меняют русло, но существуют подолгу. Изначальному бассейну Темзы почти шестьдесят миллионов лет. Всего двадцать тысяч лет назад она была притоком Рейна. Если бы ее не затопило море, ей ничто не помешало бы течь как раньше еще десяток миллионов лет. Но для меня, сидящего на берегу, эти факты ничего не значили. С деревянного мостика поблизости, от которого теперь ничего не осталось, Вивиен отправлялась на свои прогулки. Ребенком я не раз представлял себе, что прошлое существует не только в головах у людей, но и где-то еще. Все эти печали и радости, эти шутки, битвы, праздники и люди не могли просто исчезнуть. Конечно же, прошлое до сих пор можно отыскать в каком-то скрытом измерении рядом с тем местом, где оно родилось! Стены любой комнаты меняются под влиянием того, что в них происходит, — так мне казалось. Я знал, что́ ответили бы на это разумные взрослые: настоящее исчезает в разверстом зеве ненасытного прошлого навсегда. Вивиен существовала только в сознании тех, кто о ней думал. Но моя исследовательская работа оживила детские грезы. Другая вода текла здесь среди зарослей других растений, в ней обитали другие животные, а над ней струился другой воздух. Но это была та же самая речка, и когда-то Вивиен стояла здесь, глядя на нее так же, как теперь я. То, что наше присутствие здесь, разделенное преградой времени, представляет собой отдельную реальность, лежало в сердце моей одержимости и, наверное, одержимости всех преданных своему делу историков, биографов и археологов. Современник Вивиен, юный Ричард Холмс, путешествовал в Севеннах по следам Стивенсона. Для Холмса этот обожаемый им писатель был коллегой и другом, живым человеком, которого стоило ждать на мосту — не на том мосту — в вечерних сумерках. Для моего соседа Сирила Бейкера, с которым мы пользовались одной ванной, оставался бесспорной реальностью многолюдный двор Иннокентия III. Наше стремление удержать прошлое при себе воплотилось в миллионах исторических фильмов, романов и серьезных трудов. Доброе или жестокое, прошлое не давало нам покоя, и его призраки, в отличие от большинства призраков, были реальны.
Я вернулся в палатку сказать Роуз о своей находке. Она лежала на спальном мешке. Мое сообщение взволновало ее, и она захотела посмотреть на речку сама. Натягивая ботинки, она вспомнила дневниковую запись Вивиен о том, как их речка затопила соседний луг, а потом, чуть позже, как эта вода окрасилась в ядовитый молочно-зеленый цвет. Когда мы спускались по холму, я в свою очередь напомнил Роуз, как супруги Бланди увидели на реке зимородка и как Вивиен рассердилась на Фрэнсиса за его равнодушие к этой красивой птице.
— Когда ты заполучишь свою поэму, сразу простишь ему все грехи, — заметила Роуз.