Страница 33 из 111
Помимо обычных утомительных хлопот, у Гарриет был один интерес, который неотступно глодал и язвил ее. Он никогда не нагонял на нее сон, и его острота порой становилась почти невыносимой. В те годы на людей уже надвигалась Деструкция — хотя этого термина она еще не знала. Несмотря на все международные конгрессы и обещания политиков, безумие продолжалось. Гарриет была членом двух организаций и иногда выкраивала минутку, чтобы написать несколько строк для их журналов и сайтов. Когда Крис мог посидеть с детьми — он вечно пропадал на работе, — она встречалась с единомышленниками из местного оксфордского отделения и ходила на демонстрации. Чужое равнодушие приводило ее в ярость. Поэма Бланди — вернее, ее память об этой поэме — стала губкой, впитавшей в себя тревоги Гарриет о будущем, которое должны были унаследовать ее дети и все дети вообще. После ее знакомства с «Короной» прошло уже три года. Четкие воспоминания о сложном и обширном произведении, воспринятом к тому же на слух, а не на глаз, поблекли у всех, кто тогда был в Амбаре. Из-за убеждений Гарриет и, возможно, родительской усталости поэма особенно хорошо впиталась в ее память. Заново вспыхнувшее журналистское честолюбие тоже внесло свой вклад. Одна из центральных газет предоставила ей площадь для большой статьи, и у нее была миссия.
Дети имели обыкновение просыпаться в разное время. Восьмимесячного младенца она до сих пор кормила грудью. Вдохновленная, «как будто на взводе», она всю ночь писала урывками за кухонным столом, ловя моменты, когда спали все трое. Утром Крис остался дома и взял на себя детей, а она продолжала работать в спальне, низко склонившись над своим ноутбуком на неубранной постели. Закончив, она спустилась вниз, распечатала черновик, покормила грудничка, опять поднялась наверх, чтобы отредактировать текст и добавить в него то, что сообразила задним числом, внесла эти изменения в компьютер, опять распечатала, еще раз пробежалась по страницам с карандашом, внесла — и отправила. Статья в две с половиной тысячи слов была готова за полтора дня. Не прошло и двадцати минут, как редактор откликнулся своим имейлом — довольный, даже в восторге. Это вызвало у Гарриет новый душевный подъем. Должно быть, повлияло и то, что она не выспалась. Она «обняла и расцеловала мужа и исполнила в кухне танец живота, так что Тодд с Джеком вопили и хохотали».
Гарриет понимала: это лучшее, что ей удалось написать за всю жизнь. Вряд ли она знала, что примерно в это время Фрэнсис был уже серьезно болен. Она полагалась на тот словесный портрет, который стал результатом их первой встречи. Октябрьскому вечеру 2014 года она добавила драматизма, сообщив, что гости «едва сдерживали нетерпение»; похоже, что никому, кроме нее, это не запомнилось. Когда великий поэт развернул пергамент и начал читать, все замерли, точно завороженные. Боялись даже вздохнуть. Их мысли больше им не принадлежали. Эти слова, образы, эта неземная музыка беспощадной правды подхватили слушателей и унесли их в волшебный мир грез. Гарриет приняла Фрэнсиса в союзники. Его поэма превратилась в j’accuse[30], брошенное в лицо тем, кто, по ее выражению, «поджаривает природу на медленном огне». Она прославляла любовь — к людям, ко всему живому — и предсказывала ее победу над разрушительными силами, которые слепы к земной красоте и ценят лишь власть и деньги. Amor vincit omnia. Гарриет описала «чудесное мгновенье», когда поэт вручил пергамент своей жене. Но сенсационным зарядом статьи, тем журналистским крючком, на который попались другие газетчики, телеведущие, блогеры и пользователи социальных сетей, были ее заключительные вопросы: где эта поэма и почему спустя три года ее так и не опубликовали? Почему Бланди о ней не говорит? Кто еще ее читал? Уж не пошел ли кто-нибудь на подкуп, чтобы утаить этот шедевр от публики?