Страница 32 из 111
Имелся ли у Гарри свой экземпляр поэмы, когда он писал это письмо? Мы не знаем. Как и у Вивиен с Фрэнсисом, у него была хорошая память на стихи, да и во время чтения он мог делать заметки. Если Киченер и просил у Фрэнсиса или Вивиен разрешения взглянуть на поэму или снять с нее копию — а ему, конечно, очень хотелось ее прочесть, — то он высказал эту просьбу или в личной беседе, или по телефону. Но в бумагах обоих супругов, включая их дневники, а также в их электронной и обычной переписке нет на нее ни единого намека. Гарри писал Фрэнсису в декабре, когда ему оставалось жить всего лишь чуть больше года, причем четыре последних месяца он провел в своем гленуигском домике. Полные скорби и отчаяния письма Джейн дают нам понять, что пребывание в глуши, вдали от качественной медицинской помощи, сократило его дни. В январе 2015 года Гарри написал в «Таймс литерари сапплмент»[29] — фактически это и положило начало одиссее «Короны», которая заняла куда больше двадцати лет, понадобившихся греческому герою, и до сих пор не завершилась. Поводом для письма послужила обзорная статья об искусстве чтения стихов вслух и его меняющихся стилях. В этом письме Гарри вкратце рассказал о том, как Бланди прочел «неопубликованную поэму, цикл сонетов, в кругу своих друзей и близких». Там же он вскользь сравнил это событие с «Бессмертным ужином» Китса и Вордсворта.
У вашего покорного слуги, которому выпала честь присутствовать на том вечере, сложилось мнение, доныне не поколебленное, что это великая поэма. Судя по ее дерзновенности и размаху, именно она станет главным памятником, воздвигнутым Бланди самому себе. Ее сочтут бесценным даром, поразительнейшим плодом сердечного тепла, тонкого понимания природы во всей ее многоликости и технического мастерства. Все мы были глубоко тронуты, и когда отзвучали последние жизнеутверждающие строки, никто не мог вымолвить ни слова. В тот памятный октябрьский вечер, столь же эпохальный в своем роде, как и знаменитый ужин у Хейдона в 1817-м, чтение про себя и в одиночестве ни за что не вызвало бы у нас такого прилива эмоций. Как отмечает в своей статье Джим Крейгмор, ни один поэт в наши дни не читает с такой сдержанной силой и проникновенностью, как Бланди. Нашему молодому поколению стыдливо бормочущих менестрелей стоит отнестись к искусству декламирования стихов более серьезно.
Никакого дальнейшего обмена письмами не последовало и никто не проявил настоятельного желания прочесть поэму, о которой шла речь. По-видимому, все, кого это интересовало, разделяли уверенность Киченера в том, что она вот-вот будет напечатана. Скоро «Корона» выйдет в свет — ее включат в очередной сборник Бланди, — а покуда литературная жизнь ползла своим обычным черепашьим шагом. Минули год и три месяца. В каком-то безвестном блоге появился чей-то пост о Бессмертном ужине с цитатой из письма Киченера, опубликованного в приложении к «Таймс»: «...столь же эпохальный в своем роде...». Впервые были использованы слова «Второй Бессмертный ужин». Имя автора поста раскрыть не удалось. Проверка электронных папок входящих писем Фрэнсиса и Вивиен показывает, что о поэме их спрашивали четыре раза. Ни тот ни другая не ответили — либо по взаимному соглашению, либо отдельно и по очень разным причинам. Гарри к тому времени уже умер. О Джейн Киченер литературный мир ничего не знал. Она осталась на севере и, найдя в окрестностях неплохую глину, основала Смирисарскую гончарню, которая позже принесла ей локальную известность. Прошел еще год, и наконец один молодой репортер, только что нанятый в «Таймс» и горящий желанием произвести впечатление, начал копать. И вновь Вивиен с Фрэнсисом отказались говорить с ним и даже отвечать на его запросы. Его статья вышла под заголовком «Бесценный дар Фрэнсиса Бланди».
Поэма готовилась ко взлету, но ее час еще не пробил. В ту пору Гарриет Гейдж была уже матерью троих детей-погодков и по-прежнему жила с Крисом на Обсерватори-стрит. Ее карьера свободной журналистки естественным образом пошла на спад. Но тут она встрепенулась. Дала репортеру из «Таймс» интервью на тему «я была на Втором Бессмертном ужине» в продолжение его статьи. Это в свой черед повлекло за собой заказ конкурирующей газеты, «Гардиан», на развернутый материал того же характера, и Гарриет блестяще справилась с задачей.
Память — это губка. Она впитывает сведения из других мест и времен, а после разом выжимает их из себя в нужный момент. Ее ненадежность стала одним из открытий психологии двадцатого века. Но это не помешало людям по-прежнему полагаться на свою память и верить в чужие воспоминания, если они их устраивали. Память Гарриет впитала ее обстоятельства и убеждения. Молодая мать уже покинула круг Бланди, но не потому, что ее оттуда изгнали. Она обожала своих детей, была поглощена их воспитанием, ей больше нечего было надеть, и она обнаружила, что материнство лишило ее амбиций и уверенности в себе за пределами дома. У нее не хватало ни времени, ни сил на то, чтобы «держать руку на пульсе», читать книги и газеты — стоило попробовать, и она тут же засыпала. Перспектива провести вечер в Амбаре за изощренными горячими дискуссиями пугала ее. Ей нечего было там сказать, и Фрэнсис не проявил бы понимания к ее образу жизни. Она разочаровала бы и Вивиен, питавшую большие надежды на ее будущее. Гарриет не хотелось отвечать на ее сочувственные вопросы.