Страница 22 из 111
Фрэнсис еще не дочитал первый сонет, а Джон Бейл уже вернулся мыслями к покалеченной змее и тому, как тронула его пожилая пара, которая принесла ее к нему в кабинет под конец рабочего дня. Они знали, что это уж, и не боялись, что он их укусит. Но когда женщина хотела вынуть его из картонной коробки, Джон остановил ее руку своей. Пациента с повреждением позвоночника опасно перемещать. Хотя животное было в сознании, он подумал, что оно умрет и что лучше будет усыпить его, когда люди уйдут. Но перед уходом они сказали, что завтра зайдут проведать свою змею. Джона подкупила такая вера в него. Он отрезал у коробки стенки — держать ассистента ему было еще не по карману — и перенес картонное дно со змеей в операционную. Это была крупная Natrix helvetica, больше трех футов в длину, — вероятно, самка. В свете хирургических ламп отчетливый черно-желтый воротничок и черные полоски на боках выглядели неестественно яркими. Когда Джон проводил первый осмотр, змея, казалось, не спускала с него глаз, черных зрачков с оранжевой радужкой. Повреждения были в двух местах — оба, на счастье, ближе к хвосту и не такие уж серьезные. Ее переехал велосипед, а не машина. Змеи обладают впечатляющей способностью к восстановлению аксонов и нейрогенезу из особых клеток в позвоночнике. Этот процесс запускает иммунная система. Джон ввел обезболивающее и седатив, позвонил Тони предупредить, что задержится, тщательно вымыл и продезинфицировал руки и принялся за работу. Предстояло по возможности восстановить с помощью специального цемента сломанные позвонки, хрупкие, как перышки, а потом заштопать раны.
Он трудился два часа, охваченный привычным азартом, как всегда, когда задача спасти очередное животное словно концентрировала в себе все самое важное в его жизни: поддерживать на плаву свою хилую практику, сохранять драгоценную близость с Тони — их встречу он считал сумасшедшим везением — и по мере сил помогать младшему брату, страдающему рассеянным склерозом. Сейчас три этих компонента его существования сосредоточились в теле змеи, а следовательно, ее требовалось исцелить полностью. Метафорическое мышление такого рода стимулировало его, и это часто срабатывало. Пожилые супруги, Сэм и Джеки Брайант, на следующий день и правда зашли узнать, как дела, а через неделю забрали пациентку в устланном травой аквариуме к себе домой, чтобы она окончательно поправилась. Джон проинструктировал их относительно корма и всего остального. Диета из дождевых червей вполне годилась. Через месяц они вернулись и вместе — ветеринар и его клиенты — поехали после работы в Уайтем-Вудс. Он выбрал тихий уголок подальше от основных дорожек и поближе к пруду. Минут десять змея лежала неподвижно, потом медленно скользнула в кусты. Когда ее хвост наконец исчез из виду, у всех троих вырвался ликующий возглас. На обратном пути они заехали в «Форель», паб на берегу Темзы, и отметили событие кружечкой пива.
Во время аперитива перед ужином Джона задели смешки друзей, вызванные сообщением, что он оперировал змею. У рептилий столько же прав на здоровье, сколько и у людей. Когда Фрэнсис, дочитав поэму, сворачивал пергамент и снова перевязывал его ленточкой, Джон вернулся мыслями к той паре, Сэму и Джеки. Он был машинистом на пенсии, она — медсестрой у стоматолога, тоже пенсионеркой. Теперь они раз в неделю приходили помогать ему бесплатно: кормили оставшихся на его попечении животных, мыли, убирали, подстригали лужайку и пололи клумбы в палисаднике. Они, как и он, были неравнодушны к окружающему миру, и это их связывало. Здесь таился урок. Если ты способен посочувствовать раненому существу, настолько биологически далекому от тебя, как змея, то наладятся и другие, более близкие тебе человеческие дела. Вздрогнув от неожиданного шума, Джон присоединился к аплодисментам.
Когда Фрэнсис добрался до конца третьего сонета, Мэри Шелдрейк — у нее поэма сразу вызвала восхищение — подумала, как бывало с ней и раньше, что незаменимой разновидностью литературы остается именно поэзия, а не роман. Стихи, произнесенные или записанные, так же стары, как литература, а может быть, и сама речь; их корни уходят в песню, в ритмы повседневной жизни и человеческого тела, в жажду поймать преходящее мгновение и восславить любовь. Она признавала это не из великодушия, а скрепя сердце. Не зря поэзию ставят во главу угла. Мэри нередко сиживала на подиуме с другими романистами, повторяя обычные экстравагантные тезисы в защиту своего искусства, но понимала, что книгу жизни пишут поэты. Роман — это всего лишь пена последних веков. Его развитие объясняется необходимостью удовлетворить запросы умных состоятельных женщин, лишенных доступа к систематическому образованию и нормальной работе. Не случайно как раз этим словом, «работа», Джейн Остин и другие называли бесконечное и бессмысленное вышивание, за которым женщины проводили долгие часы, заодно перемывая косточки соседям. Именно так, считала Мэри, сложился жанр романа как облагороженной разновидности сплетен. Любовь, браки, измены, битвы за наследство — все эти стандартные кумушкины темы. Только модернизму удалось наконец встряхнуть роман (Мэри не питала никакого почтения к Толстому и Джордж Элиот) и побудить его ставить перед собой более дерзкие и высокие цели.
Такие раздумья часто провоцировали у Мэри нелестные выводы о себе самой. Пригнувшись в длинной тени модернизма, она легко и плавно неслась по волнам в широком кильватере Вирджинии Вулф. Стиль Шелдрейк, оказавшийся на удивление прибыльным, отличала такая непроницаемая бесцветность, что читатели, в том числе и специалисты, ошибочно принимали ее за холодный блеск постмодернистского глубокомыслия. Убаюканная радушием публики, Мэри бездумно сыпала штампами, которые с готовностью прочитывались сквозь призму иронии. Ее проза была лишена сравнений, метафор и хоть сколько-нибудь неординарных ходов. Свою неспособность к созданию живых образов она превратила в эстетическую декларацию. Ее персонажам не то чтобы недоставало психологической сложности — поскольку они говорили на абсолютно деревянном языке, а мотивы их поступков никогда не объяснялись, это понятие в принципе нельзя было к ним применить. Ее сельские и городские ландшафты не имели никаких запоминающихся черт. Полностью исключая риски, она плела свои истории вне места и времени, и они зависали в пустоте, напрочь изолированные от бестолковщины обычной жизни и недосягаемые для любой здравой оценки их правдоподобия.