Страница 100 из 111
Я недооценила Грецию. Когда я катила свой чемоданчик по набережной от такси к парому, тепло, гам и радостная суета раннего туристического сезона, проблески ровной морской синевы между судами у причала и доносящийся откуда-то аромат рыбы, жаренной на оливковом масле, пробудили во мне ту, о ком я уже забыла. Оказаться в других краях! Неправда, что бог путешествий — обманщик, что все свои проблемы ты берешь с собой и никаких перемен ждать не стоит. Меня охватил нежданный и невообразимый восторг: я вырвалась, все начинается заново, мир огромен и разнообразен, а я и мои заботы микроскопически малы. Я буквально вспорхнула по сходням. Фрэнсис ждал меня на борту. Мы мимолетно обнялись. Он выглядел спокойным и здоровым — и как будто стал немного выше. А может, это я усохла. За первые полчаса я узнала от него, что переправа займет восемь часов и он тактично забронировал для нас пару двухместных кают первого класса; что некий американский фонд поддержки искусства выплатил ему крупную сумму в знак признания всех его творческих достижений; что Амбар и маслодельня отремонтированы по высшему разряду, книги заняли места на своих полках, а специи и вино — на своих, постельное белье сложено в огромном стенном шкафу, и сад скоро зацветет; что он еще ни разу не ночевал в новом жилище, но все, кто там бывал, в абсолютном восхищении. Я слушала молча, но пристально наблюдала за ним, когда он говорил, и не могла ни подавить, ни игнорировать легкое пробуждение прежних чувств к нему. Пока мы расхаживали по палубе туда-сюда или останавливались посмотреть на прибывающих пассажиров, я наслаждалась теплом вечернего солнышка на своих голых руках и чувствовала, что с учетом краткости жизни имею право на малую толику земных удовольствий. Довольно я настрадалась. Теперь могу взять что хочу на моих собственных условиях — эта мысль кружила мне голову. Никто не следил за мной, кроме Фрэнсиса, а он был моим соучастником, столь же вероломным. Далекая Англия казалась отсюда холодным царством жестокой морали и лицемерия, а взрастивший меня Оксфорд — его сырой сердцевиной. Паром отправлялся. Когда мы стояли на корме, опираясь на поручни и глядя в открытое море, и наши лица пригревало закатное солнце и ласкал мягкий ветерок, мне стало так хорошо, что я сделала то, чего велела себе не делать — по крайней мере, пока. Я накрыла его руку своей. Он взял ее, мы переплели пальцы и поцеловались.
В судовом ресторанчике нам подали на ужин чуть подогретую тушеную баранину с бамией. Вино — красное, почти черное — имело резкий бодрящий вкус. Фрэнсис предположил, что такое пили древние греки и римляне. Мы обсуждали все подряд: Ирак, болезнь Рейчел, американские университеты, расширение Оксфорда, отличия британской поэзии от американской, блестящие успехи Питера в школе, — но ни разу не подошли близко к смерти Перси и ее последствиям. Мы ни о чем не сговаривались. Беседа просто текла мимо. Эта тема — убийство — была похоронена. Прелесть морского путешествия вытеснила из моей памяти долгие месяцы траура. Фрэнсис снова принялся рассказывать об Амбаре так, будто наша совместная жизнь там — дело решенное. Он привез в маслодельню дубовый письменный стол восемнадцатого века и не сомневался, что мне страшно понравится за ним работать. Он открыл фотографию на телефоне. Модный дизайнер из Суффолка спроектировал для Амбара гигантский кухонный остров из вяза. Это напомнило Фрэнсису, что муж его экономки посадил на краю сада два вяза с особой устойчивостью к болезням. Так, не признаваясь себе в том, что мы делаем, мы законсервировали Перси в его могиле — по крайней мере, на первый взгляд. В последний раз, когда мы с Фрэнсисом виделись, у него на плече была сумка, а в ней молоток, заляпанный кровью. На полу лежал труп. До чего же легко мы согласились к этому не возвращаться! Какое достижение!
Но долго так продолжаться не могло. В какой-то момент мы пожелали друг другу спокойной ночи и без дальнейших дискуссий разошлись по соседним каютам. Как мне это представлялось, мы не были готовы возобновлять свой роман, понимая, сколь чудовищны наши умолчания. Убаюканная плавным движением и гулом моторов, я впервые за много месяцев заснула в считаные минуты. Посреди ночи я очнулась от сна без сновидений. Только услышав автомобильный гудок и чей-то крик, я сообразила, что паром пристал к берегу. Мы прибыли в порт Эгиали вскоре после полуночи. Спустившись по сходням в предрассветном сумраке, мы обнаружили, что нас поджидает человек с запряженной ослом тележкой. Ему велели забрать багаж — наш и четырех других гостей. Очевидно, это был просто рекламный ход администрации отеля, но когда мы брели за тележкой в гору по тихим узким улочкам, на меня начали действовать местные чары. Очередной проулок вывел нас на крошечную площадь с остриженным платаном у беленой церквушки. Там наш возница остановился, чтобы поболтать с каким-то глубоким стариком — возможно, его отцом. Гости, включая нас, терпеливо ждали. Как водится в южной Европе, наш вожатый был равнодушен к течению времени и, похоже, забыл про нас. Я стояла сразу за тележкой. Фрэнсис в нескольких шагах от меня оживленно беседовал с остальными. Он успел почитать об Аморгосе и знал про него все: стихи Никоса Гатсоса, которые цитировал по памяти[56], местную геологию, мифологию, микроклимат и проект здешних властей по строительству дороги, связывающей Эгиали с другим портом, Катаполой, в том конце этого узкого острова, где побережье якобы имеет форму рыбьего хвоста. Слушатели задавали вопросы, и Фрэнсис охотно отвечал им с небрежным видом знатока, точно прожил здесь всю жизнь. Я не знала, как он умудрился выудить столько информации из пары буклетов и почему так стремится произвести впечатление. А еще, почему — таков был уровень моего недовольства — он не разговаривает со мной. Радость от пребывания в дальних краях растворилась. Мне было жарко, хотелось пить и не терпелось снова лечь спать, пока солнце еще не встало. Кроме того, меня раздражало вынужденное ожидание. Наконец наш грек окликнул своего ослика, и тележка покатила дальше. Фрэнсис говорил всю дорогу до отеля. Я изо всех сил старалась не слушать.