Страница 127 из 165
Итак, я тут же стала готовиться к тысячедвухсоткилометровому морскому путешествию. Времени было в обрез. Рацию я размонтировала насколько было возможно. Затем я накупила всякой дешевой кухонной утвари и, главным образом, фарфора. Посуду я тщательно переложила соломой и упаковала в ящик. В разных его углах были, кроме того, уложены отдельно завернутые радиодетали. Затем этот ящик — метр в длину, полметра в ширину и в высоту — прочно заколотили гвоздями и обтянули стальной лентой. Я решила сесть на английский пароход. Незадолго до прибытия в Шанхай появилась группа английских таможенников, они приступили к контролю, которого я так опасалась. Теперь все зависело от крепких нервов. Старший группы, симпатичный британский офицер примерно одних со мной лет спросил, что находится в ящике. Одновременно два матроса за его спиной набросились на мой багаж, в мгновение ока сорвали стальную ленту и собирались уже вскрыть ломиками крышку. Надо было срочно что-то предпринимать, но что? Мысли вихрем проносились в моей голове. И тут я в самый последний момент вспомнила, что многие англичане неравнодушны к столовым сервизам.
Поэтому мой ответ на оксфордском английском звучал так: «Сэр, в ящике находится мой сервиз, позаботьтесь, пожалуйста, чтобы ничего из посуды не повредили. Вы же понимаете: если что-нибудь разобьется, этот подарок потеряет для меня всякую ценность!»
По всей видимости, аргумент убедил офицера, ибо он тут же рявкнул на матросов: «Осторожнее! Осторожнее!» В этот момент из-под соломы показались лежавшие сверху тарелки. Офицер перевел испытующий взгляд с моего лица на ящик, потом снова взглянул на меня. Я совершенно непринужденно улыбалась, хотя мне было совсем не до улыбок: я же знала, что совсем неглубоко под тарелками лежали первые радиолампы. Мое сердце перестало биться. Но офицер приказал: «В порядке! Все снова тщательно упаковать, ящик заколотить. И чтоб ничего не было разбито!»
Он тиснул штемпель на таможенную декларацию и произнес, обращаясь ко мне, чуть ли не извиняющимся тоном: «Мадам, я знаю, как женщины берегут хорошую посуду. Знаю по своей матери!» Затем он протянул мне на прощание руку. Столпившиеся вокруг пассажиры взирали на нас с удивлением. На горизонте уже показался шанхайский порт.
Так радист советской военной разведки получил затребованный им радиоаппарат, а британский офицер — возможность проявить свои джентльменские качества. Я же радовалась, что хитрость удалась.
В другой раз мне предстояло отправиться по заданию из Токио в Шанхай. Шел 1938 год. Японская армия вела в Китае наступление.
Перед отъездом Рихард еще раз убедительно попросил меня не подвести: «Анни, на этот раз от тебя зависит очень многое, — и добавил в своей шутливой манере. — Ну, ни пуха, ни пера!»
Самые важные сообщения, занимавшие почти десять машинописных страниц, мне пришлось вызубрить наизусть, слово в слово. Одно это уже было очень трудно: тексты, насыщенные фактами и цифрами, листы плотно исписаны — памяти просто не за что было зацепиться. Эту информацию мне надлежало устно передать нашему связному в Шанхае. В целях соблюдения максимальной осторожности мне не позволялось брать с собой никаких записок. Кроме того, мне поручили транспортировку и других материалов — текстов объемом около тысячи машинописных страниц обычного формата. Чтобы их переснять, Бранко Вукеличу понадобилось без малого тридцать узкоформатных фотопленок, каждая из которых имела в длину более метра. Мне не оставалось ничего другого, как прибинтовать туго скрученные пленки к туловищу и бедрам.
Каюту я делила с одной британской корреспонденткой. В то время поездки в Шанхай, в ходе которых использовались, фактически, транспортные коммуникации военного снабжения, ведущие к японо-китайскому фронту, чрезвычайно сильно ограничивались. И каждый, кому удавалось получить билет на пароход, мог в любую минуту подвергнуться проверке, которые японская тайная полиция с ее крайней подозрительностью ко всем и вся проводила без соблюдения даже элементарных норм обращения с людьми. К тому же кругом полно было японских военных. В этих условиях в течение всей поездки я не могла позволить себе даже ослабить повязки на моем теле: нельзя было вызвать ни малейших подозрений ни у кого — даже у англичанки из моей каюты. Неприятные ощущения от сдавливавших тело повязок становились со временем все сильнее. Бедра распухли, при каждом шаге я готова была кричать от боли.