Страница 87 из 92
Помимо того, что меня разрывало на части, я чувствовала и Аделаиду - этого маленького бесстрашного бойца. Видела мысленно то, что она не знала материнской любви, её боль от потери близких - отца, бабушек. Что за такой силой скрываются горе и потери.
От этого хотелось защитить и её тоже, чтобы меня хватило на всех. Резко появился прилив сил и я вскинула голову.
Аделаида сильно сжала мои пальцы, и я поняла, что она чувствует то же самое: сила между нами растёт, но ей всё ещё не хватает резкого удара, той последней искры, которая могла бы разорвать дом изнутри. Ведьма тоже это знала. Именно поэтому она привела моего мальчика.
Она подошла к нему и провела острым, как игла, ногтем по его щеке. На бледной коже выступила кровь. Мальчик застонал.
Я дёрнулась вперёд, но Аделаида вцепилась в меня так, что кажется сломала мне палец.
- Ксения, нет!
Ведьма улыбнулась шире.
- А так?
Она подняла руку к лицу ребёнка и вонзила палец ему в глаз.
Я не буду вспоминать это спокойно. Никогда. Даже если всё, что мы видели, было мороком - в ту секунду я видела Николашу. Видела кровь, слышала крик, и во мне не осталось ничего, кроме ярости. Ни рассуждений, ни проверки, ни дара, ни осторожности. Я рванулась так, что круг разорвался под ногами. Карты вспыхнули и рассыпались в стороны, соль потемнела, будто её залили грязной водой.
- Я убью тебя! - крикнула я и сама не узнала своего голоса.
Ведьма распахнула руки. Дом словно обрадовался. Воздух вокруг меня взорвался вороньим криком. Чёрные птицы возникли из стен, из балок, из самого пола; они били крыльями, царапали лицо, путались в волосах, рвали ткань на плечах. Меня рывком оторвало от пола. В первое мгновение я даже не поняла, что больше не стою. Потом потолок оказался слишком близко, а Аделаида внизу - маленькой, бледной, с поднятым ко мне лицом.
Я не висела безвольно. Страх пришёл позже. Сначала была злость. Я пыталась разорвать то, что держало меня, хотя руками не могла поймать ничего, кроме воздуха и перьев. Красные нити кровавыми жилами тянулись ко мне со всех сторон: от стен, от щелей между брёвнами, от пола, от тех самых кругов, по которым ходили женщины до нас. Они не просто опутывали тело. Они искали вход глубже. К дару. К памяти. К тому месту внутри, где я обычно открывалась чужим мыслям. Вот тогда я испугалась по-настоящему, потому что поняла: ведьма не собирается меня убивать. Она собирается сделать хуже. Вплести в дом.
Я попыталась закрыться, как училась с Матвеем. Не слушать. Не впускать. Не позволять чужому проходить внутрь. Но дом был слишком близко. Он говорил сразу сотнями женских голосов, и ни один не был живым. Я слышала плач, смех, молитвы, обрывки имён, просьбы отпустить, обещания служить, хриплое дыхание тех, у кого уже забрали почти всё. И среди этого - голос ведьмы, довольный, мягкий, почти материнский.
- Иди к нам. Стань частью места.
Внизу Аделаида что-то кричала. Я видела, как она бросается к Маше, как зовёт её, как хватает свечу с пола. Ведьма повернулась к ней, и на мгновение давление вокруг меня ослабло. Я успела вдохнуть. Птицы всё ещё рвали воздух крыльями, но красные нити дрогнули. Аделаида подняла свечу, и даже сверху я увидела, как маленький огонёк вдруг стал белым. Не жёлтым, не оранжевым, а белым, таким ярким, что от него заболели глаза.
Ведьма смеялась. Она не верила в опасность. Наверное, за долгие века привыкаешь считать людей мелкими и слабым, а молодых женщин - особенно удобной и вкусной добычей. Это была её ошибка.
Свеча полетела к ней не как свеча. Огонь сорвался с фитиля плотным светящимся шаром, и хотя ведьма отбила его, воздух в доме уже изменился. Я почувствовала это всем телом. Что-то пошло по стенам. Не пожар ещё, скорее память огня, его обещание. Аделаида стояла внизу посреди разорванного круга, и вокруг неё вспыхивали карты. Одна за другой. Маленькими резкими огнями. Соль начала гореть тонкой светлой линией, будто кто-то заново чертил границу там, где она уже была уничтожена.
Вороны закричали.
Они падали первыми. Срывались из воздуха, бились о пол, рассыпались чёрным пеплом. Красные нити, державшие меня, натянулись, потом начали лопаться. Каждая рвалась с тихим звоном, который я не столько слышала, сколько чувствовала внутри костей - они хрустели под этим натиском, какие-то кажется даже ломались. Дом застонал. И вот тогда я увидела то, чего, кажется, не видела Аделаида: горели не брёвна. Не доски. Не потолок. Горели связи. Тонкие, бесчисленные, уходящие из стен в прошлое, в чужие тела, в забытые имена, в те женские судьбы, через которые эта тварь протягивала себя столетиями. Огонь Аделаиды не просто жёг дом. Он вырывал из него ведьму.
Она это поняла тоже.
- Прекрати! - закричала ведьма, и впервые в её голосе появился страх.
Я всё ещё висела в воздухе, но уже могла дышать. Нити вокруг рук таяли. Птиц становилось меньше. Сквозь дым и белое пламя я видела, как ведьма рванулась к Аделаиде и наткнулась на стену огня. Её волосы задымились. На лице выступили чёрные трещины. Она больше не казалась величественной и древней. Только голодной. Злой. Испуганной. Дом кричал. Не голосом ведьмы. Своим. Потолок трещал, стены вспыхивали красными знаками, пол ходил под нами так, будто снизу поднималось что-то огромное. Я уже не понимала, падаю или лечу, где верх, где низ. Последнее, что я увидела внутри дома - Аделаиду, стоящую в огне с поднятой рукой, и ведьму, которая наконец перестала смеяться.
Потом была вспышка.
Когда я пришла в себя, дома не было.
Надо мной было серое небо. В лицо пахнуло холодной землёй, гарью и мокрой травой. Я лежала на поляне в одной нижней сорочке и какое-то время не могла понять, почему так холодно. Потом попыталась приподняться и закашлялась. Перед глазами плавали чёрные точки. Рядом, на выжженной земле, стояла Аделаида. Лицо в саже, руки чёрные, волосы растрёпаны, но живая. Целая. Я посмотрела туда, где только что стоял дом. Там был лишь круг пепла.
Неподалёку валялись две маленькие соломенные куколки, перевязанные лоскутами ткани.
Меня затрясло. Уже не от холода.
- Аделаида? - позвала я, и голос прозвучал слабее, чем хотелось. - Что это было?
Она посмотрела на свои руки, потом на пепел, потом на меня. В её лице смешались усталость, изумление и такая растерянность, что я вдруг поняла: она сама не до конца знает, что сделала.
- Не знаю, - ответила она честно. - Но, кажется, мы победили.