Страница 56 из 92
- Вот так всё и произошло, - продолжила она после короткой паузы, - когда кто-то однажды осторожно спросил, куда я думаю определить ребёнка, я даже не поняла сначала, о чём речь.
Она посмотрела на меня прямо.
- Его мать жила здесь. Его отец жил здесь и умер здесь. Мы с Матвеюшкой единственные родные Николаши. Где же ему ещё быть?
Я тихо кивнула.
- У меня и мысли иной не было.
В дверях в этот момент мелькнул Николаша, влетел в комнату, остановился:
- Бабушка, Фрося утащила мой шарф! Сказала, что не брала и не отдаст!
Я рассмеялась.
- Потому что ты сам бросил его на полу, я видела, - спокойно сказала Анна Петровна.
- Это была ловушка.
- Для кого?
- Для неё.
- Судя по всему, сработала. Теперь ищи, куда она успела его спрятать.
Мальчик увидел нас с ножами и яблоками, округлил глаза:
- А можно я тоже буду?
- Ты яблоки чистить умеешь? - спросила я.
- Нет. Но очень люблю ножики.
- Иди разыскивай свой шарф, а то завтра кого-то не пустят во двор гулять, - ответила Анна Петровна.
Он фыркнул, схватил со стола ломтик яблока и убежал.
Анна Петровна проводила его взглядом.
- Копия Николай. Даже походка. И плечиком так же дёргает, когда сердится.
И в её голосе прозвучала тихая, очень живая нежность с ноткой горечи.
- Простите, - сказала я не сразу, всё ещё перебирая яблоки в миске, - а почему вы решили, что мне нужно было это знать? Ведь это очень личная семейная история.
Анна Петровна аккуратно вытерла нож полотенцем и посмотрела на меня спокойно, без удивления, будто вопрос был ожидаем.
Она чуть улыбнулась.
- Вы ведь не простой гость. Есть вещи, которые в доме лучше знать не по обрывкам, а сразу как есть.
Я поколебалась, потом всё же спросила:
- Вы сказали это так... будто знали, что Матвей собирался мне что-то объяснить позже.
На этот раз улыбка стала заметнее и теперь уже безо всякой горечи. Видно было, что старший сын был любовь через боль, а младший - отрада.
- Мы с Матвеем всегда были близки. Он не из тех людей, кто много говорит, это вы уже, наверное, заметили. Но со мной он проговаривает почти всё.
Она поднялась, взяла миску с очищенными яблоками и понесла к большому столу.
- Поэтому да, могу сказать, что знаю о многом, о чём он думает.
- И о том, что чувствует тоже?
Анна Петровна поставила миску, чуть повернулась ко мне.
- Иногда и об этом.
Сказано было просто, без намёка на лукавство.
- Но тут, - продолжила она мягче, - уже если Матвей захочет, пусть сам говорит. К этому разговорю вы оба должны быть готовы.
Я ничего не ответила, потому что ничего не поняла. Решила подумать об этом позже.
В соседней комнате что-то грохнуло, Николаша стал ругать собаку - больше дурачась, потом послышалось короткое недовольное тявканье Фроси.
Анна Петровна только покачала головой:
- Опять воюют.
- Он очень живой мальчик.
- Да, Ксенечка. Слишком. Страшно за него бывает, но я гоню дурные мысли из головы.
Она вздохнула, но в глазах мелькнула улыбка.
- Иногда мне кажется, в нём жизни на троих.
Я вспомнила слова из прочитанного когда-то турецкого романа: Да даруются ему годы, которые забрали у его матери. Сейчас эти слова были бы уместны, но я промолчала.
Разговор как будто сам собой иссяк.
Через некоторое время она ушла на кухню проверить тесто.
Я осталась одна. А потом решила немного размяться и пройтись по дому. Свет уже зажгли, но не везде, и длинный проход к дальней части первого этажа лежал в мягком полумраке.
Я медленно пошла туда просто так, без цели, разглядывая картины на стенах.
У одной из дверей невольно остановилась. Она была приоткрыта.
Совсем чуть-чуть - настолько, что изнутри виднелся угол тёмного шкафа и край белой занавески.
Почему-то именно эта дверь сразу притянула взгляд. Тем едва уловимым ощущением, которое иногда возникает раньше мысли. Будто меня позвал кто-то, хотя была полная тишина.
Я толкнула дверь осторожно. Комната оказалась небольшой. Всё внутри было просто и аккуратно: узкая кровать у стены, комод, круглый столик, стул, маленькая полка с книгами. На подоконнике стояла пустая стеклянная вазочка. Я сделала ещё шаг.
И в ту же секунду по плечам вдруг прошёл холод - резкий, короткий, как если бы рядом на мгновение открыли окно на мороз. Я невольно остановилась.
Потом всё же подошла к столику. На нём лежала кружевная салфетка и маленькая шкатулка. Я коснулась пальцами края теплой столешницы.
Сначала ничего не произошло. Потом - почти сразу - пришёл звук.
Не настоящий, не внешний, а тот внутренний обрывок чужого прошлого, который всегда возникал внезапно и никогда не спрашивал, готова ли я.
Мужской голос - молодой, быстрый, раздражённый:
- Я же сказал: не сейчас.
Женский - тихий, почти неслышный:
- Я и не прошу сейчас... я просто не понимаю, зачем всё время откладывать.
- Потому что я не люблю, когда меня подгоняют.
- Я вас не подгоняю.
- Все вокруг только этим и заняты.
Тишина.
Потом опять её голос - ещё тише:
- Я бы никогда сама...
Он перебил резко:
- Что - сама?
- Я бы никогда не решилась... если бы вы тогда...
Фраза оборвалась.
Словно человек замолчал, потому что дальше уже нельзя было говорить.
Потом совсем близко - почти шёпотом:
- Я ведь вам не отказывала ни в чём.
После этих слов пришло странное чувство - не боль даже, а тяжёлое, вязкое смущение, будто сама комната до сих пор хранила неловкость того разговора.
Я резко убрала руку.
Голоса исчезли.
И в этой тишине вдруг особенно ясно стало слышно, как где-то далеко внизу хлопнула дверь кухни и Николаша позвал Фросю.
Я медленно обернулась.
Теперь уже комната казалась холоднее, чем минуту назад.
Словно жизнь ушла из ней вместе с последним вздохом несчастной девушки.
Я вышла, плотно прикрыла дверь и только тогда заметила, что пальцы стали ледяными. Я потрясла кистью и подышала на пальцы.
- Вы нашли Марьину комнату?
Я вздрогнула.
Анна Петровна стояла в конце коридора с полотенцем в руках.
- Простите мне моё любопытство, дверь была открыта...
- Ничего страшного.
Она подошла ближе, посмотрела на дверь спокойно, без тревоги.
- Её редко закрывают. Здесь теперь обычно никто не живёт, но иногда Николаша прячется.
- Здесь всё так... будто время остановилось.