Страница 55 из 92
Глава 25
Матвея проводили в Петербург перед обедом спокойно, без долгих слов.
Он уже сидел в санях, когда Николаша в последний раз подбежал, ухватился за полость шубы и что-то горячо зашептал ему на ухо. Матвей, слушая, чуть улыбнулся, ответил коротко, потрепал мальчика по плечу и, прежде чем велеть трогать, ещё раз посмотрел на меня - так внимательно, будто хотел что-то сказать и всё же передумал.
Сани скрылись за воротами, скрип полозьев постепенно растворился в тихом морозном воздухе, а я почувствовала, что с первых же минут стала ждать его возвращения.
После обеда меня неожиданно сморил сон. Я поднялась к себе всего на полчаса - просто прилечь, закрыть глаза, - а проснулась уже ближе к вечеру, когда в окне мягко синел ранний зимний сумрак.
В комнате было тепло. Где-то внизу негромко звякнула посуда и послышались женские голоса.
Я поправила платье, спустилась вниз и вышла в малую столовую.
Анна Петровна сидела у стола у окна за маленьким столиком. Перед ней стояла большая миска с яблоками, тонкий старенький полуисточенный ножичек мелькал в её руках так ловко, будто она занималась этим каждый день много лет подряд.
Увидев меня, она подняла голову и улыбнулась:
- Проснулись? Вот и хорошо. А я уж думала - будить вас к чаю или не трогать.
- Я, кажется, слишком разоспалась.
- Значит, так нужно было.
Она чуть подвинула миску ближе.
- Не удивляйтесь. Люблю иногда сама что-нибудь делать по кухне. Наша кухарка всякий раз смотрит на это так, будто я совершаю покушение на её жизнь, но терпит. Вы яблочные пироги любите?
- Больше всех других.
- Вот и прекрасно. Тогда садитесь сюда. Поможете.
Я взяла второй нож.
Яблочная кожура ложилась на стол длинными тонкими лентами. От яблок шёл свежий, чуть холодный запах.
Некоторое время мы работали молча; молчание было лёгким, не требовало слов.
Потом Анна Петровна вдруг сказала, будто продолжая давно начатую мысль:
- Матвей рассказывал вам историю Николаши?
Я подняла глаза.
- Нет. Честно говоря, он даже не упоминал о нём до приезда сюда.
- Значит, решил, что рассказывать лучше мне.
Она осторожно вырезала сердцевину из яблока.
- История, прямо скажем, не весёлая. Но - это жизнь, уж какая есть. Вы имеете право знать, раз вошли в этот дом.
Я молча ждала, не вполне понимая, как расценивать последние слова.
- У меня было двое сыновей, - сказала она спокойно. - Матвей младший. А старший - Николай. Вот Николаша и назван в его честь.
Она чуть улыбнулась, но улыбка вышла короткая.
- Совсем они были разные. Совсем. Матвей с детства будто уже знал, где нужно промолчать, где подождать, где не делать лишнего движения. Очень вдумчивый ребёнок был, да и вырос таким. А Коля... - она тихо качнула головой. - Коля был человек порывистый. Сегодня одно решил - завтра уже другое. Мог посреди разговора вскочить, уехать, исчезнуть на неделю, потом вернуться как ни в чём не бывало. Сердился быстро, смеялся громко, мирился тоже сразу. Очень живой был.
Я невольно подумала о Николаше.
Анна Петровна почувствовала это.
- Вы тоже заметили? Мальчик весь в него пошёл. Та же поспешность, та же любовь ко всякому представлению. Если что рассказывает - непременно руками, глазами, голосом, будто перед публикой.
Она отложила очищенное яблоко.
- А мать Николаши... Марья. Дочь обедневшего дьячка из соседнего уезда. Попала к нам не совсем как прислуга - скорее как воспитанная девушка без средств, которой нужно было место. Читать умела хорошо, красивый такой голос, писала аккуратно, рукоделие знала. Тихая была. Очень скромная.
Анна Петровна чуть помедлила.
- Когда я поняла, что произошло, признаться, была очень недовольна. Не потому даже, что девушка мне не нравилась. А потому что всё это случилось в моём доме, у меня на глазах - я виновата, недосмотрела. Согрешили они.
Я аккуратно складывала яблочную кожуру в тарелку, слушала.
- Николая я позвала к себе и сказала прямо: если уж так вышло, значит, надо венчаться. Я благословлю.
- Он согласился?
- Вот в том-то и дело, что нет.
Она усмехнулась, но без веселья. Выдохнула, как будто у неё горло перехватило.
- Коля не спорил, не возмущался. Просто всякий раз уходил от ответа. То говорил: позже. То говорил: сейчас не время. То вдруг собирался куда-то ехать. Я даже однажды сказала ему: Николай, неужели ты не понимаешь, что ребёнку потом нужна будет твоя фамилия? Чтобы всё было по-человечески. Я же вижу - Машу ты любишь, она с тебя глаз не сводит.
- И всё равно нет?
- Всё равно.
Она вздохнула.
- До сих пор не знаю, чего он ждал. Может, сам чего-то боялся, может, не хотел связывать её с собой в ту минуту, когда сам не понимал, где завтра окажется. Он ведь жил тогда странно: неделю дома, потом внезапно уезжал, возвращался усталый, молчаливый, потом опять становился прежним. Словно бесы его мотали.
- А Марья?
- Жила здесь. Я ей сказала сразу: пока всё не решится, никуда ты не поедешь. В её положении одной было некуда. Да и, если честно, куда ей было идти? Отец её давно умер, мать болела.
Анна Петровна снова взяла яблоко.
- Она никому не мешала. Даже беременная всё пыталась помогать до последнего, всё просила работы.
- Николаша родился здесь?
- Здесь. В комнате рядом с малой гостиной.
Она сказала это просто, как будто речь шла о перестановке мебели.
- Роды были тяжёлые. Тогда уж Николай сидел под дверью, белый как полотно. Первый раз в жизни видела его таким тихим.
Я невольно задержала дыхание.
- Марья прожила после родов меньше месяца, - сказала Анна Петровна так же ровно. - Родильная горячка. Мучилась, бедная, но ничего сделать не смогли. Сначала думали, выкарабкается. На второй неделе даже жар будто спал. Она попросила ребёнка к себе, подержала, а к вечеру опять началось.
Некоторое время слышно было только, как нож касается доски.
- А Николай?
- Горевал. Сначала будто опомнился. Почти не отходил от мальчика. Брал на руки, носил по дому, спорил с няней, что та его слишком кутает. Я даже подумала: вот теперь наконец остепенится.
Она посмотрела куда-то мимо меня.
- А через год зимой поехал по делам в губернию. Дорога была дурная. Вернулся простуженный, с жаром. Через несколько дней слёг. И уже не поднялся.
Сказано было без надрыва - так говорят о боли, которую давно носят внутри и давно научились держать ровно, не расплёскивая.