Страница 50 из 200
Подойдя ближе, я похолодела: глаза Марфы на холсте в багровых отсветах камина вдруг налились адским фосфоресцирующим огнём. Они двигались, следя за нами. Жаргал замер рядом. Его лицо стало каменным.
— Ты видишь, Полина? Сущность всё-таки проросла в ней, — прошептал он. — Просто сжечь не поможет. Придётся запечатывать.
Коротко кивнув, попросила.
— Принеси саквояж. Быстрее!
Жаргал метнулся в кабинет и через мгновение поставил саквояж на небольшой мраморный столик. Мои пальцы сами нашли нужный инструмент: длинную архивную булавку из тёмной стали и шкатулку с двойным дном, в которую мы недавно запечатали «духовника», терзавшего настоятеля.
Я закрыла глаза. Слова древних клятв поднялись из глубины души, и молитва сама сорвалась с губ:
— Светом незримым, словом несказанным, властью, на крови замешанной, заклинаю тебя, тень бесплодная! Оставь плоть земную, оставь мир суетный, в сталь обратись, в плен вечный затворись!
Раздалось яростное шипение, словно на раскалённую плиту плеснули водой. Свечи в зале стали гаснуть одна за другой, погружая нас в багровый сумрак от всполохов огня в камине.
— Жаргал, помогай! — крикнула я.
Бурят встал напротив, сложив ладони, и завёл низкую вибрирующую мантру. Его гортанные звуки сплетались с моими словами, создавая физически ощутимое давление. Портрет на полу затрясся и пошёл волнами. Не теряя ни секунды, я с силой вонзила булавку в то место, где под краской должно было биться сердце старой хозяйки.
Раздался оглушительный нечеловеческий вой. Из-под острия, пачкая золочёную раму, густо хлынула иссиня-чёрная дурно пахнущая кровь.
— Властью, данной мне. Именем Стражницы, что стоит на границе между тьмой и светом! Приказываю: вернись туда, откуда пришло!
Чернота на глазах стала стягиваться к игле, накручиваясь на неё нитями. Портрет бледнел, скукоживался, превращаясь в безжизненную тряпку. Жаргал уже протягивал мне открытую шкатулку. Я с силой вогнала булавку в бархатную подушечку. Выдернула булавку, оставляя темноту в ткани, и с грохотом захлопнула крышку. Схватив ближайший подсвечник, я щедро залила замок и щели горячим воском.
Шкатулка в руках бурята ещё несколько секунд билась, как пойманная птица, а затем затихла.
Сделав шаг к мужчинам, я покачнулась. Перед глазами поплыли разноцветные круги. Две схватки с нечистью за одни сутки выжали из меня все соки. Жаргал вовремя подхватил меня под локоть.
— Теперь жгите, — выдохнула я, указывая на жалкий остаток холста.
Русаков и подполковник, подавленные увиденным, подхватили раму. Григорий Захарович самолично разбил дерево в щепки и зашвырнул остатки в камин. Огонь жадно вцепился в добычу. В пламени черты Марфы Игнатьевны в последний раз исказились в жуткой гримасе и рассы́пались искрами. Камергер задвинул тяжёлую заслонку. Внутри всё загудело, а где-то глубоко в вытяжке раздался протяжный затихающий вой.
— Вот теперь можно ехать, — Григорий вытер руки тряпкой и кивнул на выход.
У дверей, в тени колонн уже стояла Оленька. Она была похожа на хрупкую фарфоровую куклу: бледная, укутанная в меха, с абсолютно отрешённым взглядом. Горничная поддерживала её под руку.
Спустившись по ступеням парадной, я с наслаждением вдохнула свежий воздух. Удивительно, но ночью, когда мы ехали сюда, вовсю бушевала зима, и снег лепил в стёкла. А теперь утренний сумрак был наполнен первыми ароматами весны. Арсений Николаевич помог девушке забраться в карету. Прежде чем встать на приступку, я обернулась и в последний раз посмотрела на дом. Где только что окончилась земная история женщины, добровольно впустившей в себя тьму.
Я перекрестилась. И, войдя в экипаж, опустилась на сиденье рядом с графиней.