Страница 48 из 200
Я почувствовала, как по спине пробежал холодок. Неупокоенная душа матери, лишённая последнего церковного утешения, и её «призыв»... Вот что стало якорем для того ужаса, что мы видели.
— Но самое страшное началось после похорон, — Григорий Захарович закрыл глаза. — Марфа окончательно повредилась умом. Она считала, что девочки унаследовали «материнскую немочь». И начала действовать. Заказывала в глухих монастырях заупокойные службы... по живым внучкам. Сорокоусты за упокой сестёр. Я считал это сумасшествием, пока не погибла Лиза.
В кабинете установилась гнетущая тишина. Суета в коридоре за дверью теперь казалась чем-то далёким и неважным по сравнению с этой безмолвной трагедией.
— А затем я узнал про Стражниц от обер-прокурора, — Григорий посмотрел прямо на меня. — Я искал возможность защитить Ольгу, когда она стала пропадать по ночам, так же как и старшая. Марфу Игнатьевну разбил паралич, и она перестала говорить. Но сейчас я понимаю одно. Старуха открыла ворота в мир теней своими обрядами.
Арсений Николаевич резко встал, его лицо было бледным от ярости.
— Это... это же духовное детоубийство, Григорий Захарович! Как вы могли это допустить?
Русаков лишь горько усмехнулся:
— Я был ребёнком, Арсений. А понял, когда вырос. Но было уже поздно. И вот сегодня... сегодня она умерла. И я не чувствую скорби.
Григорий замолчал, и в наступившей тишине было слышно, как в камине треснуло полено. Арсений Николаевич перевёл взгляд с камергера на меня, и я увидела в его глазах немой вопрос.
— Вы понимаете, что это значит? — мой голос прозвучал неожиданно твёрдо. — Григорий Захарович, ваша бабушка не просто совершала кощунство. Заказывая заупокойные службы по живым детям, она буквально разрывала их связь с миром живых. Марфа вымывала их души из тел, оставляя пустое место.
Я вспомнила тот сладковатый тлетворный запах, что исходил от портрета. Теперь я поняла: это был запах души, которая сгнила задолго до того, как остановилось сердце.
— Она впустила тьму, — продолжила я, чувствуя, как во мне закипает злость. — Но за всё есть цена. Чтобы её собственная плоть не рассыпалась в прах, ей нужен был источник. И она нашла его в Ольге. Ваша бабушка не просто ненавидела внучку... Она превратила её в свой личный алтарь, из которого по капле пила жизнь. Старуха оставалась «живой» только потому, что Ольга угасала.
Подполковник побледнел, его пальцы судорожно сжали эфес сабли.
— Так вот почему Ольга Захаровна таяла на глазах... — прошептал он.
— И ваша мать, — я посмотрела на Григория, — та самая Мария, которую здесь презирали, видела это из-за грани. Её приход — это была отчаянная, страшная попытка матери спасти своё дитя. Она не хотела забрать Ольгу в могилу от злости. Она хотела успеть вырвать её из зубов этой живой покойницы, пока та не выпила дочь до дна. Это была битва двух мёртвых за одну живую душу. И мне почему-то кажется, — я на мгновение замерла, вспоминая тяжёлое ощущение, преследовавшее меня в коридорах, — что смерть бренного тела ничего не меняет.
В этот момент Жаргал, до этого безмолвно стоявший в тени портьер, вдруг шагнул в круг света.
— Полина Андреевна истину говорит, — его голос прозвучал низко, с утробной вибрацией. — Старуха и мёртвая не успокоится. Она как клещ: голова отвалилась, а челюсти в плоти остались. Смерть для таких не конец, а просто смена обличия.
Он кивнул в сторону закрытых дверей кабинета, за которыми в глубине тёмного зала висел массивный портрет Марфы Игнатьевны.
— Тот лик, что в зале... Через него она за всеми вами присматривала, когда в покоях обездвиженная лежала. Это её око в мир живых было. Дом чистить надо, до самого основания, каждый угол выжигать. А холст — в огонь. В пепел. Иначе она по этой нити обратно в дом вползёт.
Я видела, как Арсений Николаевич изменился в лице. Григорий Захарович же выглядел так, будто почва снова уходит у него из-под ног.