Страница 47 из 200
Глава 24
Дверь кабинета закрылась, но эхо суеты в коридорах всё ещё проникало сквозь щели. Там, за порогом, жизнь забурлила испуганными голосами слуг, звоном посуды и торопливыми шагами. Дом и его обитатели пытались осознать, что эпоха Марфы Игнатьевны закончилась.
Арсений Николаевич подошёл к массивному столу и, сняв фуражку, положил её на зелёное сукно. Он выглядел так, будто только что вышел из затяжного боя. Мундир в пыли, в глазах отражение пережитого кошмара. Он повернулся ко мне, и я увидела, как суровое лицо смягчилось.
— Полина Андреевна, — его голос звучал глухо, но отчётливо: — Я должен повиниться перед вами. До этого дня я читал рапорты о девушках-Стражницах с... признаться, с некоторым недоверием. Командиры других групп рассказывали удивительные вещи. Я слушал эти рассказы с изрядной долей скепсиса. Но то, что я увидел сегодня в спальне Ольги Захаровны... Ваша непоколебимая смелость перед лицом того, что не поддаётся логике — ваша сила... Это потрясло меня. Я никогда не видел ничего подобного.
Прислонившись к спинке кресла, я чувствовала, как мелко дрожат пальцы. Корень Авдотьи отдавал последние остатки энергии моему телу.
— Благодарю, Арсений Николаевич, — я постаралась, чтобы мой голос не дрожал. — Но победа не будет полной, пока мы не поймём истоков тьмы. Скажите мне, как человек, близкий к этой семье... что вам известно о Марфе Игнатьевне? Откуда в бабушке Григория Захаровича взялось столько яда? Почему она так исступлённо, так методично уничтожала жену своего сына и собственных внучек? Это ведь не просто тяжёлый нрав, это какая-то выжженная пустота на месте души.
Соколов собирался ответить, нахмурившись, но тут дверь резко распахнулась. На пороге появился хозяин дома. Он выглядел лет на десять старше, чем прежде.
— Об этом я расскажу сам, — произнёс Григорий сухим голосом, входя в кабинет.
Я невольно выпрямилась, встретившись с тяжёлым взглядом. Русаков обвёл комнату глазами и коротким жестом указал на широкий кожаный диван у стены.
— Присаживайтесь, — сказал он подполковнику. — Нам предстоит долгий разговор, и, боюсь, правда окажется куда страшнее.
Мужчина прошёл к массивному бюро, плеснул в хрустальный стакан немного янтарной жидкости и, не предлагая нам, сделал глоток. Его рука заметно дрожала. Он сел в глубокое кресло напротив нас, и свет одинокой лампы подчеркнул глубокие тени под глазами.
— Вы спрашиваете о моей бабушке Марфе Игнатьевне, — начал он тихим надтреснутым голосом. — В Петербурге её знали как образец добродетели и строгости. Но этот дом... он всегда был её крепостью. Она была из тех женщин, чья любовь не греет, а выжигает всё вокруг, превращая близких в послушных кукол. Мой отец Захар был её единственным сыном. Гордостью и смыслом существования. И когда он, будучи молодым офицером, без памяти влюбился в Марию, мою матушку, в доме разверзся ад.
Камергер замолчал на мгновение, глядя сквозь нас куда-то вглубь десятилетий.
— Мария была из старого дворянского рода, но обедневшего до крайности. У её отца не осталось ничего, кроме чести и связей в свете. Марфа Игнатьевна, обладавшая огромным состоянием и купеческой хваткой своего покойного мужа, считала этот союз мезальянсом. Она кричала, что не допустит «голодранку» к семейным сундукам. Но отец... — Григорий горько усмехнулся, — …он был истинным Русаковым. Вспыльчивым, гордым и непреклонным. Захар Петрович поставил ей ультиматум: либо благословение, либо он записывается в действующую армию, которая как раз готовилась к походу в Венгрию.
Арсений Николаевич, сидевший рядом со мной, понимающе кивнул. Для единственного наследника богатого рода отправиться на подавление восстания в 1849 году под командованием Паскевича означало почти верную гибель или долгие годы лишений.
— Бабушка испугалась, — продолжал мужчина. — Но решающим фактором стала не её любовь к сыну, а вмешательство свыше. Оказалось, что Мария была какой-то седьмой водой на киселе самому императору. Девушку пристроили фрейлиной к Александре Фёдоровне. Её Величество, узнав о несчастной любви своей подопечной, выразила личное желание видеть этот брак. Против воли двора Марфа Игнатьевна пойти не посмела. Она склонила голову, приняла невестку, но в сердце её поселилась чёрная липкая ненависть.
Затаив дыхание, я внимательно слушала. Я видела таких женщин. Они умеют ждать годами, отравляя жизнь окружающим по капле.
— Когда родился я, — голос камергера стал тише, — в доме наступила оттепель. Я был копией отца: тот же взгляд и улыбка. Бабушка души во мне не чаяла, видя продолжение своего «чистого» рода. Она на время оставила матушку в покое. Но потом... потом отец стал всё чаще пропадать в походах и разъездах. Служба, долг, бесконечные смотры.
Григорий Захарович встал и начал мерить кабинет шагами.
— Через несколько лет одна за другой родились две девочки: Лиза и Оленька. Обе пошли в породу матери: тонкие кости, огромные глаза и эти... рыжие волосы. И вот тут началось. Бабушка к тому времени уже начала страдать от странных припадков. Доктора называли это размягчением мозга, но я видел иное. Она часами могла стоять в тени коридора, наблюдая, как сёстры играют. Марфа шептала, что это «чужая кровь», что рыжина — это знак позора, пришедший из обедневшего рода Марии. Она видела в них угрозу и отражение той самой женщины, которую ей навязали против воли.
Он резко остановился перед нами, лицо исказилось от боли.
— Пока отец был жив, бабушка сдерживалась. Но когда пришла весть о его кончине, в одном из пограничных столкновений, плотину прорвало: она буквально заела безутешную вдову упрёками, лишила права голоса в собственном доме, довела до чахотки. А когда матушки не стало, принялась за внучек. Она верила, что «очищает» род Русаковых от скверны. И называла это «жидкой кровью», «гнилью», которую в дом принесла невестка.
Вернувшись к бюро, граф снова сделал большой глоток и закашлялся. Вытерев рот тыльной стороной ладони, он поставил стакан и продолжил:
— Когда мама умирала, бабка превратилась в сущее чудовище. Она заперла двери её покоев. Как сейчас помню: приехал священник для соборования. Марфа Игнатьевна сама вышла на крыльцо и, глядя в глаза, сказала, что в доме нет умирающих, а есть лишь «очищающаяся плоть», не впустив его, Полина Андреевна! Матушка умерла в муках, в бреду, так и не причастившись. Говорят, перед самым концом она звала дочерей и шептала: «Идите ко мне. Там, за гранью, вам не будет страшно от злых глаз. Там я вас спрячу.».