Страница 43 из 200
Глава 22
Казалось, время застыло. Комната ощущалась призрачной иллюзией, наполненной тяжёлым спёртым воздухом. Эта атмосфера давила на грудь, лишая возможности свободно дышать. Губы саднило. Я сглотнула, и металлический привкус подействовал лучше любого нашатыря. Сознание, на мгновение погрузившееся в серую бездну, резко вернулось.
Морок отступил, но не исчез. Он колыхался у самых границ моего зрения, невесомым покровом застилая углы спальни и превращая очертания мебели в гротескные тени. Я видела, как эта мертвенная дымка, струящаяся, казалось, из самого пространства, тонкими, почти прозрачными щупальцами тянется к кровати, медленно и нежно оплетая запястья Ольги, словно невидимыми кандалами. Она напоминала паутину, которая не давала жертве пошевелиться.
Превозмогая свинцовую тяжесть в руках, я опустила ладонь в карман и нащупала небольшой свёрток. Пальцы коснулись грубой ткани, под которой скрывался сушёный корень, сунутый мне Авдотьей в день отъезда. Не знаю почему, но с самого того дня, как мы приехали в Петербург, я не расставалась с ним. Поддаваясь какой-то необъяснимой интуиции, я перекладывала его из одной одежды в другую, из дорожного костюма в домашнее платье. И даже как-то привыкла к этому резкому запаху, который теперь казался мне единственной защитой в этой действительности.
В памяти всплыли слова знахарки: «На, сохрани. Если морок разум затуманит или чуять мир перестанешь, разжуй. Вытянет. Из любой хмари вытянет.».
Развернув дрожащими руками тряпицу, я откусила кусочек жёсткого корня и начала его разжёвывать. Горький едкий сок мгновенно ошпарил горло, заставляя лёгкие раскрыться. В голове начало проясняться, зрение обрело остроту. И в этот момент я увидела, как реальность окончательно дала трещину.
Каменная стена напротив кровати, украшенная дорогими гобеленами, вдруг забрезжила призрачным светом. Она истончалась на глазах, превращаясь в прозрачную, подёрнутую инеем преграду. С той стороны в пространстве стояла молодая женщина. Её лицо, отмеченное печатью бледности и былой красоты, казалось вырезанным из лунного света. Рыжие волосы, такие же, как у Ольги, рассыпались по плечам эфемерным облаком. В глазах призрака была бесконечная лихорадочная нежность, которая пугала сильнее любого проклятия. Она тянула руки к девушке и тихо шептала:
— Доченька, пойдём со мной. Там хорошо. Там больше нет её взгляда и воли... Лизонька уже ждёт нас. Мы будем вместе, где она нас не достанет.
Это была их мать. Та, что когда-то сгорела от болезни в этом доме, теперь возвращалась, чтобы «спасти» последнюю дочь, утянув её в свою ледяную постель.
— Мама... — выдохнула Ольга, не открывая глаз. Её губ коснулась слабая блаженная улыбка, от которой мне стало по-настоящему жутко. — Мама, я иду...
Я увидела, как тонкая золотистая нить — сама суть жизни Ольги — начала тянуться к прозрачной стене, к этим зовущим рукам. Ещё мгновение, и сердце девушки остановится навсегда.
Забыв о страхе, я кинулась к саквояжу. Пальцы сорвали застёжку, и я выхватила длинную серебряную иглу. Встав между кроватью и стеной, я начала чертить в воздухе защитные знаки, в исступлении шепча молитву, слова которой путались в голове:
«
Господи, огради живое от мёртвого, не дай тьме поглотить свет, верни заблудшую душу в лоно её
...».
Мне казалось, что я всё делаю неправильно, и мои силы ничтожны перед этой вековой скорбью.
Призрак матери внезапно дёрнулся, черты лица исказились гневом. Она зашипела, и этот звук напомнил треск лопающегося льда:
— Не мешай мне! Отдай... отдай моё дитя!
— Жарга-а-а-л! — не оборачиваясь, закричала я, чувствуя, как холод от стены начинает сковывать мои собственные пальцы.
И в тот же миг комнату наполнил низкий вибрирующий звук, исходящий из глубины груди моего напарника. Это было знаменитое гортанное пение. Шаманский призыв, от которого задрожали стёкла в рамах. Жаргал издавал утробные рокочущие звуки, которые переходили на высокие, почти ультразвуковые тональности, разрезая морок, как острый нож режет ткань.
Соколов и Григорий, наконец, пришли в себя. Русаков замер. Его лицо побелело. Он смотрел на прозрачную стену расширенными глазами.
— Матушка?.. — прошептал он, едва шевеля губами.
Женщина метнула в его сторону непонимающий, блуждающий взгляд.
— Кто ты? Не мешай мне!
Григорий сделал шаг вперёд, его голос дрожал от подавленных слёз:
— Мама, это я... твой сын. Неужели ты совсем не помнишь меня? Зачем убиваешь Ольгу, как до этого убила Лизу? Посмотри на неё, она же живая!
Призрак долго всматривался в мужчину. Её облик то истончался, почти исчезая, то вспыхивал с новой силой.
— Сын... — наконец выдохнула она, словно с трудом вспоминая это слово.
Пока длились эти душещипательные семейные разборки, я снова метнулась к саквояжу, мельком взглянув на Ольгу. Её дыхание было едва заметным, поверхностным, но она всё ещё была здесь. Я схватила шкатулку и архивные булавки для изгнания, но мою руку перехватил Жаргал.
— Она не сущность, Полина, — твёрдо сказал он, глядя мне прямо в глаза. — Нельзя её так... шкатулкой. Душа уйти должна. Упокоится сама.
— Что же делать? — я чувствовала, как паника подступает к горлу.
Бурят на секунду задумался, а затем принюхался ко мне.
— Корень Авдотьи? — спросил он, и я кивнула. — Отломи кусок, положи Ольге в рот. Это вернёт ей силы, привяжет к телу. А с духом... с духом говорить надо. Обещать защиту ребёнку. Нет ничего сильнее материнского оберега. Только вот всё помутилось у неё от горя. Забыла она, как оберегать живое от зла. Проклятье старухи наложилось на её любовь, и она теперь не понимает, что убивает. Спасти хочет, забрав к себе.
— Григорий Захарович! — мой голос прозвучал резко, разбивая стеклянный звон призрачного наваждения. — Помогите своей матери! Говорите с ней! Она не понимает нас. Только боль свою чувствует...
Русаков вздрогнул и снова сделал шаг вперёд, протягивая руку, но не решаясь коснуться ледяной преграды.
— Мама... — голос мужчины сорвался, превратившись в хрип. — Посмотри на меня. Это я, Гриша. Твой маленький Гриша, которому ты пела про синюю птицу... Помнишь? У старого пруда, где цвели кувшинки... Ты обещала, что мы всегда будем вместе в этом доме. Но ушла... И оставила меня здесь одного.
Призрак женщины замер. Её лихорадочные движения прекратились, она медленно повернула голову к сыну. В её глазах, полных потустороннего тумана, на мгновение промелькнула искра узнавания, смешанная с невыносимым страданием.