Страница 44 из 56
После отъезда из страны, по словам Маварире, он изводился из-за этих негативных комментариев: «Что-то во мне хотело доказать, что они ошибаются. Что-то во мне хотело сказать: „Послушайте, я не трус“. А кроме того, я был в этом искренен». Он снова отправился в Зимбабве. В аэропорту его немедленно арестовали и подвергли унизительному обыску. Полиция отвезла его в тюрьму строгого режима, где его снова избивали, пытали и держали в одиночной камере. В конце концов его выпустили, и он попытался возобновить свою кампанию. Он старался организовать людей, устроил очередную всеобщую забастовку, постоянно терпя нападки на свою честность, свои финансовые обстоятельства, свои намерения. Постепенно ему стало ясно, что его усилия тщетны. Движение #ThisFlag не изменило систему, а всего лишь послало режиму сигнал о растущем уровне недовольства, и режим скорректировал пропагандистскую стратегию, заменив в 2017 году Мугабе на Мнангагву. В конце концов Маварире предложили вернуть паспорт, и он понял намёк. Теперь он живёт за границей со своей семьёй.
«Я хочу вернуться в Зимбабве — кто же не хочет вернуться домой?» — сказал он мне. Но он полагает, что попадёт туда нескоро: «Когда ты только начинаешь, ты так прекраснодушен, так воодушевлён, ты веришь и надеешься, что всё случится завтра, — я это вижу, я чувствую, мы уже близко! А потом, буквально в тот момент, когда, кажется, осталось только руку протянуть, — всё исчезает. Это ужасно, а потом всё повторяется снова, и тогда ты начинаешь понимать, что это требует времени».
Поэтому он учится терпению.
«Я хотел покончить с этим, отойти от дел и снова быть отцом. Но, знаете, борьба за свободу и демократию устроена не так. Она затягивает. А потом она просто... просто... переделывает тебя; она перекраивает весь твой мир».
Маварире на своём опыте узнал то, о чём известно уже многим автократическим правительствам: клеветнические кампании работают. Когда государственный аппарат мобилизует прокуратуру, суды, полицию, подконтрольные СМИ и социальные сети, чтобы подставить человека — под определённым углом рассказать о его жизни и убеждениях, обвинить его в измене, мошенничестве или преступлении, а иногда арестовать или подвергнуть пыткам в результате этих фальшивых обвинений, — на жертву всегда ложится тень.
В прежние времена автократические режимы часто решали проблему инакомыслия, просто убивая несогласных, а некоторые поступают так до сих пор. В 2018 году Саудовская Аравия избавилась от Джамаля Хашогги, известного диссидента в изгнании и обозревателя газеты The Washington Post, убив его в своём консульстве в Стамбуле. В 2012 году кубинское правительство инсценировало[286] автокатастрофу, в которой погиб Освальдо Пайя, самый видный политический активист в стране на тот момент. Путинский режим убивал самых разных своих критиков — от журналистки Анны Политковской в 2006 году до лидера демократической оппозиции Бориса Немцова в 2015-м и Алексея Навального, который был дважды отравлен, а затем в 2024 году умер в лагере. В 2023 году китайская полиция так жестоко избила внештатного китайского журналиста Сунь Линя[287] в его доме в Нанкине, что через несколько часов он скончался.
Эти выборочные, эпизодические убийства не просто устраняют серьёзных оппонентов, но и служат посланиями. Саудовской монархии, кубинским службам безопасности, Кремлю и китайской полиции не нужно убивать каждого журналиста, чтобы запугать всех журналистов в своих странах. Современные диктаторы поняли, что больше нет нужды в массовом насилии, свойственном XX веку: точечного насилия часто оказывается достаточно, чтобы удержать обычных людей от всякого участия в политике, убедив, что в этом соревновании им никогда не выйти победителями.
Но чаще всего современные автократии предпочитают затыкать своим критикам рты, не оставляя трупов. Похороны — одна из ненасильственных тактик сопротивления из списка Джина Шарпа. Мёртвые герои могут стать мучениками. Похороны Ласло Райка в 1956 году, как известно, спровоцировали движение, которое несколько месяцев спустя вылилось в венгерскую революцию. Похороны в Южной Африке во время апартеида[288] часто превращались в мощные антиправительственные демонстрации; в Мьянме похороны выполняют эту функцию[289] и сегодня. Российский режим так хотел избежать публичных похорон Навального, что пытался шантажировать его мать, угрожая оставить труп её сына гнить, если она не пообещает похоронить его тайком; позже они отказали семье в катафалке и ограничили вход на кладбище. Но люди всё равно приходили, рискуя арестом, и оставляли охапки цветов. Именно поэтому современные автократы обычно предпочитают избегать убийств. Мученик может вдохновить политическое движение, в то время как успешная клеветническая кампания способна его уничтожить.
Более изощрённые автократии теперь заранее готовят правовую и пропагандистскую базу для подобных кампаний, ставя ловушки на политических активистов ещё до того, как те завоюют доверие или популярность. Начиная с первого десятилетия XXI века автократии и некоторые нелиберальные демократии начали принимать законы, нередко очень схожие между собой, направленные на мониторинг и контроль гражданских организаций, включая неполитические и благотворительные. Зачастую на них навешивают ярлыки террористов, экстремистов или изменников. Так называемое антиэкстремистское законодательство[290] в России давно применяется, чтобы парализовать любого, кто выражает несогласие с текущей политикой. В 2001 году в Йемене приняли ряд законов, по всей видимости, скопированных с египетских, регулирующих деятельность иностранных неправительственных организаций; позже аналогичные законы появились в Турции, Эритрее и Судане[291].