Страница 42 из 56
В 2019 году широкий круг активистов организовал новый раунд демонстраций; поводом стал закон, который обязывал выдавать гонконгских преступников Китаю, тем самым расширяя китайскую юрисдикцию на Гонконг. На этот раз у активистов не было единого лидера и организационных комитетов — некуда было внедриться и некого арестовать. Теперь протестующие не устраивали долгие сидячие забастовки в центре города, а заставали полицию врасплох, появляясь в разные дни в разных местах. Они отслеживали передвижения полиции с помощью приложений, раскрашивали лица, чтобы обмануть камеры видеонаблюдения, и призывали друг друга «быть как вода» — сохранять гибкость, менять тактику ежечасно, если потребуется.
Они учились и на чужом опыте. Из протестов, организованных в странах Балтии в 1989 году, они позаимствовали идею гигантской человеческой цепи. Из украинских протестов 2014 года они узнали, что, если ожидаются столкновения с полицией, нужно надевать каски и противогазы. Они сохраняли анонимность с помощью кодов и псевдонимов. Чтобы достучаться до людей в стране, где большая часть интернета контролируется государством, они использовали баннеры и плакаты. Они прибегали к методам «несотрудничества», чтобы нарушить ход повседневной жизни. Они краудфандингом собирали средства на рекламу в международной прессе. Они использовали тактики Шарпа и многие другие.
Их целью было изменить не только политику, но и общество: повысить осведомлённость, научить людей противостоять автократическому и всё более жестокому режиму, и они этого добились. Гонконгские протестующие вели самую долгую и упорную борьбу с китайским авторитаризмом, какую знала история Китая. Их усилия были более продолжительными и систематическими, чем протесты на площади Тяньаньмэнь в 1989 году, более умными и гибкими, чем их собственная «революция зонтиков» несколькими годами ранее. Протесты преодолели классовые барьеры и охватили миллионы людей, богатых и бедных.
Но хотя они выигрывали битву за битвой, войну они проиграли. На момент написания этого текста все лидеры гонконгских протестов находятся в тюрьме или в изгнании. Многие из тех, кто остался в Гонконге, занимаются неквалифицированным трудом.
Они всё делали правильно — но потерпели поражение, потому что китайские власти тоже изучали тактику, предложенную Шарпом и Гавелом. Они хорошо продумали, как высмеять и обесценить символические акции, как очернить и дискредитировать харизматических лидеров, как наводнить соцсети ложными слухами и теориями заговора, как изолировать и разобщить людей, как разорвать связи между разными социальными группами и классами, как обезвредить лидеров общественного мнения в изгнании и, самое главное, как превратить язык прав человека, свободы и демократии в доказательство измены и предательства. Остальные члены Autocracy, Inc. тоже усвоили эти уроки.
В апреле 2016 года Эван Маварире, пастор-пятидесятник из Зимбабве, сел у себя в кабинете, накинул на шею национальный флаг, поставил перед собой телефон, посмотрел в камеру и нажал кнопку «Запись». За следующие несколько минут Маварире произнёс краткую, не отрепетированную речь исключительной силы, описывая флаг Зимбабве и значение его цветов, одного за другим:
«Они говорят, что зелёный цвет[273] — это процветание и урожай. Я не вижу в своей стране никаких урожаев.
Жёлтый означает все полезные ископаемые, золото, алмазы, платину, хром — я не знаю, сколько их осталось, я не знаю, кому их продали и сколько за них получили.
Красный цвет, говорят они, — это кровь, кровь, пролитая за мою свободу, и я за это благодарен. Но я не знаю: если бы они были здесь — те, кто проливал кровь, — и увидели, как живёт эта страна, может быть, они потребовали бы вернуть свою кровь?
Чёрный означает большинство, означает таких людей, как я. Но я почему-то не чувствую себя его частью».
Годы спустя Маварире рассказал мне[274], что снял это видео от отчаяния. Он получил хорошее образование и надеялся дать его своим детям. Несколько лет он прожил в Великобритании, но вернулся в Зимбабве в 2008 году — в тот момент, когда на короткое время показалось, что перемены возможны. Однако вместо перемен страна всё глубже погружалась в политический и экологический кризис. Инфляция свела на нет пенсии престарелых родителей Маварире, сам он едва сводил концы с концами. Отчаяние толкнуло его на этот шаг.
У него не было ни особых контактов с иностранцами, ни связей с европейцами или американцами, продвигавшими демократию, ни опыта в политике. Он был молодёжным пастором, а не политиком и не влиятельным блогером. Но хотя он не возглавлял прежде никаких движений, его слова шли от сердца. Экономический крах Зимбабве, сказал он мне, «наконец-то постучался в мою собственную дверь, и реальность явилась в виде пустого обеденного стола».
Его видео стало вирусным, как и хэштег #ThisFlag. Маварире стал звездой: он рассказывал, что люди подходили к нему на улице и благодарили. «Вы произнесли вслух то, что я чувствую уже много лет». «Вы говорите о том, что я чувствовал уже давно, но не знал, как выразить». Поначалу он думал: «Это пройдёт, уляжется, волнение утихнет, и всё, ничего из этого не выйдет». Но волнение только нарастало. На короткий, пьянящий момент #ThisFlag стал общенациональным феноменом, объединяющим символом того типа, о котором писал Джин Шарп.
Люди комментировали видео, цитировали его и даже начали носить зимбабвийские флаги в знак солидарности с выраженными в нём идеями. Уличные торговцы продавали флаги, спеша удовлетворить новый спрос. Через месяц после своей первой речи Маварире решил использовать этот импульс и выпускать по видео ежедневно в течение двадцати пяти дней, надеясь таким образом спровоцировать серьёзную дискуссию о положении дел в стране. Управляющий резервным банком Зимбабве согласился провести с ним дебаты об инфляции и предлагаемых валютных реформах. Запись этой встречи, на которой присутствовали тысячи сторонников #ThisFlag, тоже стала вирусной. В июле Маварире призвал ко всеобщей национальной забастовке. Миллионы людей остались дома.