Страница 12 из 56
В основе этого разговора лежал более глубокий моральный и политический вопрос: становилась ли советская империя сильнее и богаче благодаря торговле между Востоком и Западом? Со времён большевистской революции одной из открытых внешнеполитических целей Кремля был подрыв европейских демократий. В 1970-е и 1980-е годы СССР поддерживал террористические группы в Западной Германии и Италии, помогал экстремистским движениям на континенте и во всём мире, подавлял политическую оппозицию в Восточной Европе, включая ГДР. Тем не менее газ продолжал течь на запад, а твёрдая валюта — на восток, помогая Москве содержать ту самую Красную армию, с которой НАТО следовало быть готовым к бою, и тот самый КГБ, с которым соперничали западные спецслужбы. Если эта торговля приводит к усилению Москвы, действительно ли она выгодна? Каковы её скрытые издержки? Этот парадокс американской и европейской политики так толком и не разрешился ни за время существования Советского Союза, ни после его распада.
В 1990-е годы, в эпоху, когда большинство людей рассчитывало наслаждаться новообретёнными «дивидендами мира», а остальное время проводить за обсуждениями телепередач, какие бы то ни было скрытые издержки почти не упоминались. Это была эпоха Фрэнсиса Фукуямы: его эссе «Конец истории?» 1989 года для журнала National Interest было воспринято как наивное оптимистичное заявление, что «всё к лучшему в этом лучшем из миров», что либеральная демократия победила, рано или поздно её захотят все, и не нужно прилагать особых усилий для её насаждения — достаточно набраться терпения, и благотворное влияние торговли и глобализации совершит чудеса. В действительности рассуждение Фукуямы было гораздо тоньше, но его упрощённая версия обрела популярность, потому что люди хотели, чтобы она оказалась правдой.
Этому не приходится удивляться: мысль о том, что либеральная демократия в чём-то предопределена и даже неизбежна, была чрезвычайно привлекательной. Жителям демократических стран она позволяла чувствовать себя добродетельными, поскольку они уже жили в идеальном обществе. Бизнесменам и банкирам, в то время только начинавшим расширять свои инвестиции в Китай и постсоветское пространство, она тоже поднимала настроение. Раз прежние моральные дилеммы, связанные с инвестициями в автократию, исчезли, им не нужно было ничего специально предпринимать, чтобы оправдать свои действия.
Примерно в то время старая формула Бэра Wandel durch A
Уверенность в эффективности торговли была так сильна, что некоторые быстро забыли о более жёстких мерах, которые также способствовали воссоединению Европы. В 2014 году Берлин отмечал двадцать пятую годовщину падения Берлинской стены, и я присутствовала на официальных торжествах, возглавляемых канцлером Германии Ангелой Меркель. Как живые символы победы в зале присутствовали Михаил Горбачёв и Лех Валенса. Однако президент Джордж Буш — старший, который фактически вёл переговоры о прекращении существования Советского Союза и распаде советской империи, почти не упоминался. Не уделили особого внимания и американским войскам, многие десятилетия помогавшим предотвращать советскую агрессию и по-прежнему расквартированным в Германии. Насилие, солдаты, армии и, прежде всего, ядерное оружие были вычеркнуты из истории.
Немцы верили, что их страну воссоединили торговля и дипломатия. Кроме того, они верили, что торговля и дипломатия в конечном счёте помогут нормализовать отношения между Россией и Европой. В то же время и по сходным причинам многие американцы и европейцы полагали, что торговля принесёт гармонию и в Тихоокеанский регион, интегрировав Китай в демократический мир. Их надежда тоже была небезосновательна: за власть в Китае боролись разные группы, и часть из них желала либеральных реформ. Как недавно написал учёный Джулиан Гевирц, китайские экономисты в ту эпоху поддерживали удивительно широкий круг контактов с западными, перенимая их подходы к анализу рынков и торговли, а также их понимание связей между экономическим ростом и политической культурой. Более либеральный, если и не совсем демократический, Китай[69] казался вполне достижимым, в том числе и многим китайцам.
Тем не менее, оглядываясь назад, поражаешься, как быстро многие западные аналитики и лидеры с разных концов политического спектра ухватились за самый оптимистичный из всех возможных сценариев. Уже в 1984 году, всего через несколько лет после начала реформ Дэн Сяопина, Рональд Рейган посетил Китай и в жизнерадостной, воодушевлённой речи заявил, что «обе стороны могут многое выиграть от расширения возможностей в области торговли, коммерции и культурных отношений»[70]. Он был уверен, что увидел признаки серьёзных перемен: «Первая инъекция духа свободного рынка уже оживила китайскую экономику. Я считаю, что это способствовало повышению уровня счастья в Китае и открыло путь к более справедливому обществу».
Более десяти лет спустя Билл Клинтон, президент другого поколения и других политических убеждений, заявил, что «растущая взаимозависимость сделает Китай более либеральным. <…> Компьютеры и интернет, факсы и копировальные аппараты, модемы и спутники — всё это открывает Китай людям, идеям и миру за его пределами»[71]. В 2000 году, выступая за принятие Китая во Всемирную торговую организацию, он утверждал это ещё категоричнее. «Я считаю, что выбор между экономическими правами и правами человека, между экономической безопасностью и национальной безопасностью — ложный»[72], — заявил он аудитории Школы перспективных международных исследований Университета Джона Хопкинса. В стенограмме отражена реакция публики:
Несомненно, Китай пытается подавить интернет. (Смех.)
Удачи! (Смех.)
Это всё равно что пытаться прибить желе к стене. (Смех.)