Судьба

— Вижу, по-хорошему ты не понимаешь. Теперь для тебя исход такой. Тебе припишут многое. И впаяют тебе до хрена и больше. И сидеть ты будешь где-нибудь в Сибири. И я уверен на все сто процентов, что живой ты оттуда не выйдешь.

Игорь покинул камеру и вымыл руки. Теперь еще одна встреча и нужно сгонять до Питера, за подарками.

Глеб сел в машину Игоря молча. Пять лет тюрьмы сделали свое дело.

— Она ведь моя дочь, моя — тихо сказала Глеб

— Запомни раз и навсегда. Анечка МОЯ дочь. Сейчас ты сядешь в поезд и едешь в такую тьму тараканью, из которой остаток жизни не покажешь своей головы. ПОНЯЛ?

Глеб молча кивнул.

— Узнаю, что вернулся в Москву, закатаю в асфальт.

Глеб молча вышел из машины и растворился в толпе.

— А теперь на полигон, и за подарками.

Поезд в Питер отходил через час, и Игорь успевал как раз к тому, чтобы заскочить в привокзальный магазин за детскими подарками.

Он мельком глянул на телефон: Света прислала фото спящих детей с подписью «Твои бойцы уже на посту, но срубились без задних ног».

Он улыбнулся, чувствуя, как внутри разливается тепло, которое не могло остыть даже после встречи с Настей и Глебом.

На перроне он встретил своего старого товарища, полковника Дмитрия, который курировал часть его бывших проектов. Они обменялись короткими рукопожатиями, и Дмитрий кивнул в сторону выхода:

— Слышал, ты вытащил того типа из тюрьмы, чтобы отправить его в ссылку. Ты уверен, что он не вернется? — спросил Дмитрий, поправляя фуражку.

— Уверен, — коротко ответил Игорь, глядя на мелькающие огни города за окном вокзала. — У него нет вариантов. Я дал ему шанс увидеть дочь издалека, но не приближаться. Если он рискнет, я сдержу слово.

Дмитрий хмыкнул, одобрительно глядя на старого друга, и похлопал его по плечу:

— Ты всегда был жестким, Игорь. Но семья — это святое. Береги их.

Они расстались, и Игорь сел в вагон, устроившись у окна.

Поезд тронулся, и за стеклом поплыли огни ночной Москвы, постепенно сменяющиеся темнотой полей и лесов.

Он набрал Свету — короткий звонок, просто чтобы услышать её голос, который звучал уже спокойнее, без той тревоги, что была утром.

Она рассказала, что Артем уже построил план обороны квартиры из стульев и одеял, а Анечка уснула, сжимая в руке его старую футболку.

Игорь слушал, чувствуя, как привычная вина отступает, уступая место решимости: он закончит все дела в Питере за два дня, ни днем позже.

На полигоне за городом его встретил старый знакомый, майор Сергей, который командовал учебным центром. Они прошли в ангар, где среди военной техники стоял стол, накрытый картами и документами. Игорь быстро просмотрел отчеты о новых бойцах, которых готовили для одного из его проектов, и остался доволен: уровень подготовки был высок, люди — мотивированы. Он подписал несколько бумаг, пожал руку инструкторам и, выходя, обернулся к Сергею:

— Через два дня я уезжаю. Сделай так, чтобы ребята были готовы к следующему этапу без меня, если что.

— Ты как будто прощаешься, Игорь, — заметил Сергей, щурясь от закатного солнца.

— Нет, просто хочу быть дома, — ответил Игорь, глядя на часы. — У меня там фронт поважнее.

Вернувшись в город, он забежал в детский магазин, где купил огромную железную дорогу с мостом и туннелями, куклу, которая действительно закрывала глаза, и шоколадку с местной фабрики.

В последнюю минуту добавил для Светы букет её любимых пионов и книгу стихов, которую она давно хотела. Курьер уже ждал у гостиницы.

Игорь отправил всё это экспресс-почтой в Москву, чтобы утром семья проснулась и увидела подарки на пороге. Сам же он сел в такси до вокзала, чувствуя, как усталость наваливается тяжелым грузом, но в груди пульсировала одна мысль: через сутки он снова увидит свет в окнах четвертого этажа.

В вагоне Игорь достал телефон, чтобы отправить Свете короткое сообщение о том, что он уже в пути, и что завтра утром они увидятся.

Он написал: «Выдвинулся. Ждите. Куплены пионы, железная дорога, кукла, шоколадка. Артему скажи, что я собрал мост за пять минут, пусть докажет, что он быстрее».

Он усмехнулся, представив, как сын сейчас, проснувшись, начнет спорить с матерью о том, что он соберет мост быстрее любого папы, даже самого крутого. Света ответила смайлом с поднятым большим пальцем и коротким: «Береги себя. Мы скучаем».

Игорь убрал телефон, чувствуя, как эти три слова согревают сильнее любого чая, который он так и не купил в привокзальном буфете.

Он смотрел в темноту за окном, и его мысли невольно возвращались к Глебу и Насте. Встреча прошла ровно так, как он планировал: без лишних эмоций, но с четкой расстановкой точек. Глеб, смотрел на него с той смесью страха и уважения, которая бывает только у тех, кто знает, что второй ошибки ему не простят. Игорь не чувствовал удовлетворения от этой власти, но и жалости не было.

Каждый сделал свой выбор, и теперь оставалось только жить с последствиями. Он дал этому человеку шанс увидеть дочь — это было больше, чем тот заслуживал, и меньше, чем мог бы сделать кто-то другой на его месте.

Поезд мерно стучал колесами, и Игорь поймал себя на том, что впервые за долгое время не думает о работе. Обычно он прокручивал в голове отчеты, проверял логистику, рисовал схемы будущих операций, даже когда тело требовало отдыха.

Но сейчас, глядя на отражение собственного лица в темном стекле, он видел не эксперта по безопасности, не бывшего офицера, а просто мужчину, который хочет домой.

Усталость была приятной — той, которая приходит после выполненного дела, когда можно позволить себе выдохнуть и довериться движению поезда, который сам везет тебя туда, где ждут.

Громкий радостный визг детей, когда он вошел в квартиру и тихое «Я ждала тебя». Было самым лучшим что с ним происходило.

Ночью, он обнимал жену и не мог надышаться ее запахом.

— Свет, я так сильно люблю тебя

— И я люблю тебя. А еще ты скоро станешь папой

Игорь замер, чувствуя, как эти слова врезаются в него с силой, которую он не ожидал. Он приподнялся на локте, вглядываясь в лицо жены, освещенное тусклым светом уличных фонарей, пробивающимся сквозь шторы.

Её глаза улыбались, но в них стояла влажная дрожь ожидания — она ждала его реакции, боялась и надеялась одновременно. Он медленно опустил ладонь на её живот, еще плоский, но уже принадлежащий не только ей.

— Ты серьезно? — спросил он хрипло, и голос его сорвался, выдавая всё то смятение и счастье, которое он не умел выражать словами.