Страница 7 из 80
Глава 3
Беру трубку.
— Слушаю.
Реально — голос Бориса Новикова, чуть с хрипотцой:
— Серпов, ты как там? Мы еле пробились, у вас там глушилки на всю округу.
Я в лёгком шоке. Новиков? Дозвонился?
— К нам давно никто не пробивался. Мы — спасибо, живы пока. Что случилось?
— Дело важное. Ко мне сегодня Воронцов пришёл. Лично. Говорит, хочет с тобой встретиться. Утверждает, что его заставили участвовать в том штурме, что теперь он под подозрением и ищет союзников. Просит передать: готов покаяться и помочь.
— И ты ему поверил?
— Нет, конечно. Но если он реально хочет встречи, это наш шанс узнать, что у них там происходит. Встречу могу организовать у себя в кафе. Завтра, в час дня. Придёшь?
Смотрю на команду. Гром хмурится, Ирина пожимает плечами.
— Приду. Только у нас тут блокада, ты знаешь. Я что-то придумаю, — вспоминаю про наш лаз в подвале, с выходом через коллектор, но отвечаю намеренно уклончиво — мало ли, прослушка, или Новиков там совсем не один.
— Хорошо. Я скажу Воронцову, что ты согласен. Если что — он будет один, без охраны, как просил. Но я на его месте не рискнул бы.
— На его месте я бы тоже не рискнул. Ладно, до завтра.
— Удачи. И… Серпов, будь осторожен. Если это ловушка, нам всем не поздоровится.
— Знаю.
Кладу трубку, возвращаю Петрову.
— Ну что? — спрашивает Гром.
— Воронцов просит встречи. Завтра, в кафе у Новиковых. Говорит, кается, хочет помочь.
— Не верю, — коротко бросает Гром.
— Я тоже. Но пойти надо. Ирина, будешь слушать его эмоции. Если что — сразу сигналишь.
— Хорошо.
— Леонид, ты с нами. Наверняка, хорошо знаешь Москву, да и способность твоя пригодится.
— Понял.
Гром трёт затылок:
— Мне всё это не нравится. Воронцов — враг, он магов своих потерял при штурме. Такое не прощают.
— Не прощают, — соглашаюсь. — Но если он действительно ищет союзников… нам такие союзники нужны.
— А если ловушка?
— Значит, будем выкручиваться. Мы это умеем.
Петров смотрит на меня с ужасом.
— Опять рисковать?
— А когда мы не рисковали?
— Риск — дело благородное, — встревает Анна. — Только благородство, говорят, до добра не доводит. Особенно когда над головой эти стрекозы висят.
— Анна, — оборачивается к ней Гром, — ты бы лучше Марка учила, как гранату от кастрюли отличать, чем в философию ударяться.
Марк, сидевший до этого тихо, возмущённо вскидывается:
— Я отличаю! У гранаты чека, а у кастрюли крышка. И вообще, я на прошлой неделе три раза отжимался больше, чем ты!
— Отжиматься — это хорошо, — Гром хмыкает. — Но если враг придёт, отжиманиями его не закидаешь.
— А я могу кинуть кастрюлю, — не унимается Марк. — У Клавдии Петровны есть одна чугунная, тяжёлая. Если прицельно…
Клавдия Петровна, услышав своё имя, появляется с половником:
— Мою кастрюлю не трожь! Я в ней борщ варю. А если враги придут, я им этим половником так накостыляю, что своих не узнают.
Достаю свой телефон — мёртвый экран, никакой сети. Пробую набрать Волкову — тишина. Её номер даже не гудёт, просто сбрасывается.
— Дай-ка, — Гром протягивает руку, берёт у Петрова его смартфон. Тыкает в экран, ждёт, хмурится. — Глухо. Ничего не пробивается.
— У меня тоже, — Лена уже проверяет свой. — Только что Новиковы дозвонились, а сейчас — ноль.
— Может, они успели, пока глушилки перезагружались? — предполагает Ирина.
— Или специально пропустили этот звонок, — неуверенно говорит Ирина. — Чтобы мы думали, что связь есть. А потом снова отрубили.
— Или, — Леонид открывает рот, чтобы прокомментировать, и в этот момент я замечаю, как его взгляд резко уходит в сторону. За окно. Туда, где сквозь мутное стекло пробивается ровный, неестественный свет.
— Твою ж… — выдыхает он.
Я поворачиваю голову. Прямо напротив окна, в полуметре от стекла, завис дрон. Чёрный, матовый, с пульсирующим красным глазом камеры, направленным прямо на нас.
Он висит молча. Просто смотрит.
Леонид делает шаг назад, инстинктивно. Я тоже замираю. В голове проносится: сколько он тут? Что успел заснять? Услышал? Записал?
— Не дёргаться, — шепчу, но так, чтоб мои слышали. — Не обязательно показывать, что мы его заметили.
— Он… он нас видит? — голос Леонида садится.
— Камера — видит. Но если мы не будем паниковать, может, спишут на обычный разговор.
Дрон висит ещё секунду, другую. Потом, так же молча, поднимается выше и исчезает из поля зрения.
Я задёргиваю шторы и отправляю всех свободных сделать то же самое на других окнах. Как сказали бы психологи, «никакого личного пространства, а сплошное нарушение границ». Хотя в нашем случае — не стреляют, уже хорошо.
Ирина первой дёргается к ближайшему окну, набрасывает тяжёлую портьеру, и на секунду выглядывает за неё, будто там может кто-то стоять.
— Брр, — передёргивает плечами Анна, помогая ей. — Я теперь под душем мыться буду в одежде, боясь, что в форточку заглянут.
— Не дождётесь, — Лена уже проверяет соседние окна. — Если ещё раз такой фокус повторится, я сама этот дрон собью. Из гранатомёта. Чтоб неповадно было в окна заглядывать.
— А патроны где возьмёшь? — Гром хмыкает из коридора.
— У Петрова спрошу. У него всё есть. Даже лишнее.
Петров, который как раз возится со шторами в другом конце помещения, замирает:
— У меня нет гранатомёта! И не было!
— Значит, найдём, — отрезает Лена.
Клавдия Петровна проходит мимо, деловито поправляя уже задёрнутую штору на кухне. В руках у неё половник — она с ним даже спит, кажется.
— Вот же ж бесовское отродье, — ворчит она. — Я ему, паразиту, сейчас как дам половником по камере… тьфу, только стекло мыть потом.
— Клавдия Петровна, вы бы хоть половник спрятали, — улыбается Анна. — А то дрон испугается и в окно врежется.
— И хорошо, — пожимает та плечами. — Меньше летать будут.
Лена отряхивает руки:
— Всё. Теперь мы в мышеловке с зашторенными окнами. Прямо курорт.
— Лучше так, чем с ними в гостях, — философски замечает Гром.
— А если они тепловизорами нас видят сквозь стены? — вдруг спрашивает Марк.
Все замолкают. Секунд пять стоит тишина.
— Марк, — говорит Анна, — иди отсюда, а? Дай нам хоть пять минут пожить в иллюзии безопасности.