Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 28 из 80

Глава 10

Приехали… Сейчас нас повяжут, вызовут наряд, будут обыскивать, а у нас через несколько часов встреча с Ветровым, всё полетит к чертям. Что за идиотская идея — везде таскать с собой оружие, особенно там, где на каждом углу камеры и охрана шмонает каждого второго…

Леонид возвращается к рамке и вынимает из кармана… леденцы. В металлической коробочке. Кладёт её в лоток. Зачем он вообще таскает с собой леденцы? И когда успел купить? И почему они в металлической банке? Я смотрю на эту коробочку, на его невозмутимое лицо и чувствую, как напряжение, скрутившее внутренности секунду назад, начинает потихоньку отпускать.

— Ещё что-то есть? — спрашивает охранник, и в голосе уже не настороженность, а скорее усталость от таких, как мы.

— Всё, — Леонид показывает пустые карманы.

Он проходит через рамку. Тишина. Охранник кивает, отпускает. Леонид забирает свои вещи, прячет леденцы обратно в карман, подходит ко мне.

— Ты серьёзно? — говорю я, когда мы отходим к эскалатору. — Леденцы? В металлической банке? Ты специально?

— А что? — он пожимает плечами, и я вижу, как уголки его губ подрагивают. — Горло болело. Клавдия Петровна сказала, что леденцы помогают. Я купил.

— И ты не мог их выложить до рамки?

— Забыл, — он абсолютно серьёзен.

Я смотрю на него. Он смотрит на меня. И тут до меня доходит, что он, кажется, не шутит. Просто забыл про леденцы. И чуть не устроил нам ситуацию с охраной.

— Тебе, — говорю я, пока поднимаемся по эскалатору, — память нужно тренировать. И леденцы в пластиковой упаковке покупать.

— В пластиковой невкусные, — отвечает он.

Я вздыхаю. Поднимаемся на третий этаж, берём по стакану кофе и по бургеру, хотя я бы с удовольствием заточил и нормальный настоящий стейк. Садимся за столик в месте, откуда хорошо видно эскалаторы.

Я всё рассматриваю людей, впитываю энергию, сила наполняет, разливается по телу, как тепло после хорошего обеда. И никто не скажет, когда мне её придётся применить. Я-то в целом человек мирный, мне без применения приятнее решать вопросы. Но, Аратель, ты, пожалуй, оказался не в самом подходящем мире для этого.

Женщина в дорогом пальто ведёт девочку за руку — толстая золотая нить. Девочка тянет её к магазину игрушек, нить натягивается, вот-вот порвётся… Но не рвётся, женщина улыбается, нащупывает в кармане кошелёк, либо банковскую карту. Парень в толстовке сидит один за столиком, перед ним пустой стакан и телефон. Несколько нитей тянутся от него в разные стороны, но все оборваны, болтаются, как оборванные провода на ветру. Может, он из тех, кто потерял всё? Хм… А может и не настолько всё плохо, может, просто застенчивый?

— Смотри, — Леонид кивает вниз.

На этаже, в дальней части нашей зоны, появляются двое в форме. Идут не спеша, разглядывают прохожих. Останавливают парня с рюкзаком, что-то спрашивают. Он достаёт паспорт, протягивает. Один из проверяющих вбивает данные в планшет, смотрит на экран, что-то говорит напарнику. Парня в результате отпускают. Проверяющие уходят.

Время тянется медленно. Я периодически набираю Волкову — тишина. От бездействия голову скоро начинают разрывать мысли о документах, о Волковой, о том, как вытаскивать команду из подполья. Леонид смотрит в телефон, иногда поднимает голову, озирается вокруг.

К одиннадцати вечера народу становится меньше. Магазины закрываются, охрана начинает вежливо выпроваживать посетителей. Выходим на улицу.

Идём к Курскому вокзалу, от него доходим до моста через Яузу — длинного, пешеходного. Людей практически никого, редкие машины проезжают по набережной. Встаём на мосту у перил, ждём. Леонид оглядывается по сторонам, я смотрю на часы — без пяти двенадцать.

— Слушай, — тихо спрашивает он, — а почему он назначил здесь, в центре? Ехать же всё равно туда, к нам.

— Без понятия, — пожимаю плечами. — Может, следы путает. Нам в целом-то без разницы.

Ровно в полночь к набережной подъезжает серая машина — старый «форд», немного побитый. Останавливается на парковочной зоне недалеко от моста. Стекло со стороны водителя опускается. Ветров выглядывает, машет нам.

Я открываю заднюю дверь. На заднем сиденье, съёжившись, сидит девушка — худенькая, в джинсах и толстовке с капюшоном, накинутым глубоко на лицо. Она поднимает голову, и я вижу её лицо — лет шестнадцать-семнадцать, бледная, под глазами тени, губы сжаты. Пальцами вцепилась в сиденье, и я вижу, как её нити, тонкие, серебристые, тревожно пульсируют.

— Это Катя, — говорит Ветров. — Залезайте.

Леонид садится рядом с девушкой, я на переднее сиденье. Ветров трогается.

— Как вывезли? — спрашиваю на ходу.

— Легенда, что везу к родственникам в область, — Ветров не отрывает глаз от дороги. — Жена в курсе, она сама и предложила. У неё сестра живёт в другом городе, Катя могла бы погостить, но Белов бы быстро нашёл. А так — она знает, что дочь в безопасности, и будет, как и я, делать вид, что ищет.

— Если хватятся раньше?

— Не хватятся, — он качает головой. — Катя часто ездит к родственникам, это не первый раз. А если и хватятся — будем разыгрывать поиски.

Смотрю в окно. Витрины закрытых магазинов, рекламные щиты, грязные фасады домов. Прохожих единицы, но машин хватает — Москва не спит даже ночью, просто пробок нет, и лишь поэтому мы движемся быстрее, чем днём.

— А не боитесь, что её начнут искать у нас? — спрашиваю. — Белов вполне может сообразить, что, если я аномал, был замешан в историях, связанных с другими аномалами, ещё до «Прометея», да и после тоже. Логично предположить, что твоя дочь может быть у меня, хотя бы гипотетически, ничто не помешает проверить, чисто на всякий случай.

Ветров молчит несколько секунд, смотрит на дорогу, потом отвечает, и голос у него становится жёстче:

— Дело в том, что Белову вы зачем-то нужны. Если бы он хотел вас уничтожить или взять — он бы уже и уничтожил, и взял. Ещё при штурме. Либо после. Но он не взял. — Ветров поворачивается ко мне, пальцами сильнее сжимает руль. — Искать у вас мою дочь — значит признать, что вы ещё представляете силу. Признать, что он не контролирует вас настолько, раз вы даже в наглую принимаете беженцев. Для него такое признание это проигрыш. Он не пойдёт на это. Не сейчас.

— А если всё-таки пойдёт?