Имперский Хранитель

— Этого достаточно, — заключаю я. — Елена, собери папку для отправки. Первая часть: скриншоты с форума — слухи о родстве Пономарева с Морозовыми и о трех фирмах с тендеров.

— Вторая часть, — подхватывает Петров, уже понимая мысль, — открытые финансовые отчеты этих трех фирм. Данные, где черным по белому видно: все они платят крупные суммы за «логистические услуги» одной и той же конторе: «Логистик-Центр».

— И третья часть, — добавляю я. — Для контекста. Из тех же открытых реестров — выписки, показывающие, что «Логистик-Центр» регулярно получает платежи и от официальных предприятий дома Морозовых. Итого, получаем: чиновник «икс», затем фирмы-победители, связанные с подрядчиком «игрек», и подрядчик «игрек», связанный с домом «зед». И оставляем это без комментариев. Нужно, чтобы их юристы увидели ту же цепочку, что и мы. Им придется либо начать тихую проверку, либо признать, что игнорируют очевидный конфликт интересов. В любом случае — головная боль для Морозовых обеспечена. Но на этот раз отправим… прямо в Суд родов. Анонимно.

Мы отправляем пакет документов через защищенные каналы. Через три дня Суд родов начинает официальную проверку деятельности чиновника Пономарева. В прессе появляются сдержанные, но весомые заметки о «возможных злоупотреблениях в муниципальных закупках». Имя Морозовых в них не фигурирует прямо, но намеки вполне понятны.

Вечером того же дня Петров с торжествующим видом приносит на ужин настоящую тушенку из телятины, да еще и с черным хлебом.

— Позволил себе небольшую роскошь, — говорит он, стараясь сохранить строгость. — В честь успешной отправки досье.

Елена берет банку, изучает этикетку.

— Петров, ты купил эту тушенку по скидке, потому что срок годности истекает через три дня. Это не роскошь, это распродажа.

— Все равно вкусно, — упрямо говорит Петров. — И символично. Мы их подловили, и теперь мы можем позволить себе… почти деликатес.

Я отламываю кусок хлеба. Запах у тушенки действительно резковатый, но хлеб свежий.

— Символично, — соглашаюсь я. — Значит, движемся в верном направлении. Следующий праздник отметим чем-нибудь посвежее.

Информационная война входит в новую фазу. Мы с Еленой и Петровым работаем почти круглосуточно, выискивая уязвимости Морозовых, готовя очередные новые «сюрпризы».

На следующее утро за завтраком, правда, сюрприз ждем уже меня. Петров, видимо вдохновленный нашими успехами, покупает неожиданно пшенную кашу: наверное, гречка надоела. Результат с пшенкой удручающий: комок желтого цвета упорно не желает покидать кастрюлю.

— Это что, новый защитный состав для стен? — интересуется Елена, тыкая в массу вилкой. — Или ты предположил, что Морозовы собираются нас отравить, и хочешь упредить их?

— Это полезно для пищеварения! — защищается Петров, но сам на свою «кашу» смотрит с явным опасением.

В итоге завтрак состоит из чая и яичницы. Я мысленно ставлю себе задачу: к следующей неделе если уж не вершить судьбы клиентов, то хотя бы варить съедобную кашу. А то великий маг, умерший от голода в собственном поместье, — это даже для бояр-аниме слишком нелепая концовка.

Елена как мысли читает:

— Может, сначала научишься своим даром договариваться с этой кашей, которую Петров называет ужином? Чтоб она хотя бы не пригорала.

— Пытался, — выдыхаю я. — Вчера. Провел переговоры с чаем — уговаривал его стать горячим без огня. Получился напиток с привкусом магического истощения и отчаяния. Петров вылил его в цветок. Цветок завял. Зато практично. Один глоток — и сразу понимаешь всю тщетность бытия. Экономит время на медитациях.

— Значит, твой дар идеален для ведения химической войны, — заключает она.

Война продолжается. Работая по отработанной схеме, мы выпускаем еще два компромата. Елена вылавливает в сети ключи: жалобы активистов на стройку в заповеднике и сливы бывших экологов завода. Петров проверяет цифры по открытым реестрам и кадастрам, находя нестыковки. Собранные досье — о незаконном строительстве на охраняемых землях и о подлоге в отчетности одного из заводов Морозовых — отправляем анонимно, каждый раз, в Суд родов и в руки конкурентов.

Морозовы отвечают новыми статьями, теперь уже с прямыми обвинениями в шпионаже и промышленном саботаже. Но их удар уже не так мощен. Общественное мнение начинает колебаться. В прессе все чаще звучат призывы к «объективному расследованию».

Читаю очередную статью и ловлю себя на мысли, что начинаю получать удовольствие от этой игры. Когда-то я повелевал пространством, а теперь радуюсь, когда в газетной статье появляется наш очередной новый компромат. Вот он, рост!

И вот, спустя две недели этого пинг-понга, к дверям нашего поместья приезжает официальный автомобиль с гербом Суда родов. Из него выходит пожилой мужчина в строгом мундире. Он вручает мне толстый конверт с восковой печатью.

— Артем Серпов? Предписание Суда родов. Вас вызывают для дачи показаний по поводу многочисленных жалоб на дом Морозовых, а также для разъяснения природы деятельности вашего… предприятия. Явка обязательна.

Он разворачивается и уезжает.

Я стою с конвертом в руках. Морозовы сработали на опережение. Конечно, они сами подали встречную «жалобу» в суд, указав прямо на «Кодекс» и его руководителя. Анонимность наша явно больше не анонимность.

А так подумать — это даже почти похоже на официальное признание нас. Правда, в форме повестки в суд. Но в этом мире и это можно считать карьерным ростом.

Елена и Петров выходят из дома.

— Что это? — тихо спрашивает Елена.

— Приглашение на бал, — отвечаю я, ломая печать. — А также официальный ответный ход Морозовых. Только вместо танцев — допрос. А вместо туфель — капкан. Суд родов заинтересовался нами лично.

Я разворачиваю пергамент и пробегаю глазами по тексту. Да, меня вызывают не как заинтересованную сторону. Как человека, чья деятельность вызывает «законный интерес и вопросы у высших домов».

— Ну что ж, — говорю я, поднимая глаза на Елену и Петрова. — Похоже, теперь нам придется иметь дело с Судом родов напрямую. Это высшая инстанция. Нам нужно будет отчитываться перед ними и оправдывать все наши действия.

Елена начинает собирать мой «протокольный гардероб», критически осматривая мой единственный приличный пиджак.

— В этом встречают курьеров, а не выступают в Суде родов, — констатирует она.

— Зато аутентично, — возражаю я. — Пусть видят, с кем имеют дело. Настоящий продукт социального лифта — слегка помятый, но работоспособный.