Мотылек

Диана же была из тех, кому свистят бойкие кавказцы из мерседесов, начальники метят в любовники, а молодые романтики готовы ради таких голову сложить.

И в то же самое время она была омерзительна. Прежде всего потому, что заняла в этом маленьком общежитии его законное место – место кормильца, лидера. Потому что забрала у него единственное оставшееся – его сына. Ровно в тот момент, когда у него появились время и возможности наконец им заняться, у него тут же эту привилегию отобрали. А он чувствовал в себе силы и решимость помочь Максиму, спасти его, вытащить из удушающих объятий дивана. Он осознал, что как игрок он не очень состоялся, но как тренер, пусть и с опозданием, не совсем потерян. Причем, как это нередко, а может, и всегда, случается, великолепный профессиональный педагог, любимец учеников и соседских детей не является отцом мечты в своей собственной семье. Именно так сложилось и в доме Соколовых. Чувство вины за это и желание реванша не покидали главу семейства, а вину за неудачи всегда хочется на кого-нибудь свалить. Теперь этим громоотводом стала Диана. Убери ее – и не обязательно, что все получилось бы и реванш состоялся бы, но винить ее было логичным спасательным кругом.

Это странное и неуютное сожительство продолжалось уже второй год. Все чаще в последнее время стала подниматься тема переезда. Причем переезда именно Соколова-старшего. При комбинате открылся «Дом Радости». Попросту говоря, дом престарелых. Туда отправляли доживать свой век наиболее заслуженных сотрудников предприятия, списанных в тираж, и других достойных городских пенсионеров. Разговоры о переселении в старческий рай начинались всегда издалека и сводились к одним и тем же предсказуемым тезисам: «Ну что, тебе трудно попросить Марка? Он для тебя все сделает!»; «Там ты не будешь одинок. Коллеги, сослуживцы…»; «Сидишь целыми днями дома! А там – досуг, кружки, концерты…».

Виктор Степанович, как уже говорилось выше, был далеко не дурак, все прекрасно понимал и долгими бессонными ночами честно старался прийти к решению, к которому его подталкивала молодежь. Но в то же самое время он не мог смириться с тремя вещами. С тем, что для него все закончилось. С тем, что он должен отказаться от квартиры – единственного осязаемого итога его жизни. И с тем, что он расстанется с сыном и лишится таким образом возможности, пусть и на склоне лет, стать его наставником. Хоть он и старался для себя все выставить таким выгодным образом, что это он нужен сыну, глубоко внутри он осознавал, что сам в нем нуждается намного больше именно теперь.

Так и жили. В постоянном напряжении.

В поисках выхода из этой искрящей обстановки Соколов пытался найти себе применение. Он выходил из дома каждое утро так, словно ему необходимо было куда-то идти. Старался больше гулять, посещал парк, играл там с местными завсегдатаями в шахматы, но не получал от этого никакого удовольствия. Во-первых, потому что постоянно проигрывал. Во-вторых, потому что они все были какие-то… поношенные… потухшие. Ему казалось, что это передается воздушно-капельным путем, и он боялся заразиться старостью.

Этим утром он впервые за многие годы заглянул в храм. В поисках то ли ответа, то ли совета. Но не получил ни того ни другого. В храме было красиво и пусто. Догорали немногочисленные свечи. Совсем короткие огарки собирала звонко шаркающая старушка в грустном платочке, задувала и бросала в железное ведро. На Соколова она покосилась без одобрения, и тот поспешил ретироваться.

Неподалеку от святилища лежало кладбище, где была похоронена его жена. Он не навещал могилу уже несколько лет. Не пошел и сегодня. Ближе к своей кончине супруга часто его водила к семейному захоронению, словно пытаясь привить привычку. Для нее было очень важно, чтобы он приходил сюда потом. И он послушно плелся рядом с ней, хоть и не испытывал никакой тяги к этому месту, но дабы не расстраивать… Не тянуло его туда и теперь. В первый год после смерти супруги он старательно соблюдал этот ритуал посещения, но в какой-то момент осознал, что не испытывает при этом ничего, кроме тягостной тоски и даже скуки. Он не знал, что там нужно делать, что чувствовать. Могила не вызывала в нем никаких эмоций, кроме печальных воспоминаний о последних тягостных днях близкой женщины и непосредственно церемонии погребения. Соколов искренне старался преодолеть себя, даже пробовал, подглядев, как это делают другие, разговаривать с камнем. Но не ощутил какого-либо ответа. Глухая тишина в воздухе и сердце, пустота. Ее здесь нет, понял Соколов и бросил ходить на кладбище.