Страница 16 из 19
Надобно сказать вам, милые читатели мои, что написать в то время стихи значило совсем не то, что теперь: тогда русский язык ещё не был так обработан, чтобы могли быть введены в него разные способы стихосложения, и если кто-нибудь из людей учёных отваживался быть поэтом, то стихи его были просто набранные строки, без правильного размера слогов, совершенно необходимого для всякого стихотворения. Ломоносов первый показал соотечественникам своим это, и его стихи на взятие Хотина были удивительным, неслыханным произведением того времени. Зато сколько шума наделали они не только между учёными и литераторами, но даже и при дворе! Императрица Анна Иоанновна получила их от президента Академии наук барона Корфа, с гордостью представлявшего государыне удивительное произведение ученика академии. Императрица восхитилась ими, приказала отпечатать несколько экземпляров и раздала их приближённым к себе особам на одном из пышных собраний во дворце.
Поэт, однако, ничего не знал о торжестве своём. Он жил в это время в Германии, и уже не в прежнем, счастливом одними науками положении, но в бедности, которую навлёк на себя знакомством с некоторыми из немецких студентов и ранней женитьбой на молодой девушке – хотя очень доброй и умной, но не имевшей никакого состояния. Бедность его вскоре дошла до того, что он должен был оставить в Германии и все учёные занятия свои, и жену свою и бежать от долгов в Россию. Дорогой он едва не был завербован[10] в число прусских гусар, но успел счастливо убежать от них и достиг наконец Петербурга в первый год царствования императрицы Елизаветы.
Только эта государыня, отличавшаяся просвещённым умом и тонким, прекрасным вкусом, оценила в полной мере гений великого подданного своего и устроила его колебавшуюся так долго, ненадёжную судьбу.
Но здесь надобно отдать справедливость и тем достойным лицам в истории нашей, которые представили императрице и молодого поэта, и жалкое положение его. Это были вельможи, всегда отличавшиеся любовью к наукам и искусствам, – Шуваловы. Покровительству их обязан был Ломоносов и тем, что необыкновенный ум и обширная учёность его были узнаны и признаны, и тем, что лёгкие проступки его молодости были забыты, и тем, что враги его, эти неизбежные спутники отличных дарований, начали менее вредить ему – одним словом, обязан был совершенно новой жизнью.
Получив место адъюнкта, а потом профессора Академии наук, он имел уже достаточное жалованье, чтобы существовать без нужды не только одному, но даже и с женой, вскоре вызванной им из Германии. Кроме того, он часто получал богатые подарки за прекрасные стихи, которые писал на разные случаи, чаще всего по просьбе благодетелей своих – Шуваловых. Вы, верно, прочтёте, друзья мои, эти стихи, восхищавшие в то время русских так же, как восхищаются они теперь стихами Пушкина. Между ними есть такие, которые и до сих пор ещё читаются с наслаждением, несмотря на много лет, после них протекших, и на быстрые успехи языка нашего. Например, прочтите начало одной из его од на восшествие на престол императрицы Елизаветы Петровны:
Или окончание этой оды:
Теперь не хотите ли прочесть, как спустя почти сто лет другой поэт описал в четырёх строках судьбу и гений Ломоносова?
Нужно ли говорить вам, милые читатели мои, что это строки Пушкина?
Но продолжительность отступления нашего напоминает, что пора нам расстаться с первым поэтом нашим. Однако, прежде чем мы сделаем это, надобно рассказать вам, милые дети, об одном из прекраснейших дней его жизни – дне представления императрице Елизавете, которая пожелала увидеть поэта, чтобы лично поблагодарить его за похвальное слово ей, произнесённое на торжественном собрании Академии наук в 1749 году.
В первую минуту, когда Шувалов объявил Ломоносову об этом милостивом желании, сердце его затрепетало от радости: оно так давно было наполнено живейшей благодарностью к высокой покровительнице, так давно мечтало о счастье излить перед ней эту пламенную благодарность. Невозможно описать, что чувствовал он, сидя в карете вместе с добрым Шуваловым и несясь по дороге к Царскому Селу, где государыня проводила в этот год лето. Как ни блистательно сияла золотая кровля нового дворца царскосельского, недавно построенного императрицей, как ни великолепно было всё окружавшее это истинно царское жилище Елизаветы, Ломоносов не мог ничем восхищаться, ни о чём думать, он весь погружён был в одно чувство – в счастье представиться государыне. Столь же малое впечатление произвели на него и бесчисленные богатства, украшавшие пышные комнаты, по которым он шёл, пока не увидел наконец царицу Севера. Императрица оставила работу, которой занималась, и с любезностью, составлявшей отличительнейшее свойство её, сказала: «Я в долгу у вас, господин Ломоносов. Вы так хорошо умеете хвалить меня, а я ещё ни разу не поблагодарила вас за это. Примите же теперь моё благоволение». И с этими словами государыня подала ему руку.
Ломоносов представляется к императрице Елизавете Петровне, 1749 год
Ломоносов едва мог выразить свою глубокую благодарность: сердце его было слишком полно, а это всегда мешает быть красноречивым. Елизавета понимала чувства его и, продолжая милостиво разговаривать с ним, с участием расспрашивала о жене и дочери его, и незабвенный для поэта нашего разговор кончился такой царской милостью, о какой он не мог и мечтать: государыня подарила ему поместье близ Петербурга, на берегу Финского залива. Оно называлось Каравалдай.