Страница 15 из 19
Грустно было Михайле слышать это! И Москва, и Киев, и Петербург далеко, очень далеко от Холмогор. А ему хоть бы взглянуть на редкие книги! Судьба на этот раз была очень благосклонна к нему: в доме богатого холмогорского жителя Христофора Дудина он увидел не духовные, а гражданские книги, и восторг его был неописуем! Но как бы вы думали, какие это были книги? Старинная славянская грамматика и арифметика, напечатанные ещё при Петре Великом для морских учеников! При всём том они показались молодому Ломоносову так занимательны, что он выпросил их у Дудина как драгоценность и с тех пор читал беспрестанно и с таким вниманием, что в скором времени выучил наизусть каждую страницу.
Но могли ли и эти книги удовлетворить его страсть к учению? Нет, напротив того, малые понятия, какие он получил из них, воспламенили его ещё более и ещё сильнее возбудили в нём желание узнать прославляемый учителем его латинский язык, на котором писались всякие книги. Как сладкая мечта мелькала иногда в голове будущего поэта мысль увидеть счастливую Москву, где были латинские училища. Но как сделать это? Нельзя было и думать, что отец-крестьянин согласится отпустить единственного сына своего в такую даль и за таким делом, которое могло казаться ему не иначе как ненужным и даже пустым. Доброму Василию без того не нравилось вечное занятие сына с книгами Дудина, особенно когда вторая жена его, мачеха Михайлы, с досадой нашёптывала, что из молодого пасынка её не будет толку, что он за книгами часто забывает нужную работу. После этого как приступить к отцу с просьбой, которой он вовсе не мог ожидать? Но непреодолимая страсть придала мужество молодому человеку: он решился намекнуть о путешествии своём и с первого же слова отца потерял всякую надежду на успех.
В этой безнадёжности прожил он до семнадцатилетнего возраста своего. Тут терпение его истощилось, жизнь сделалась ещё грустнее от увеличившейся ненависти мачехи, и, доведённый до крайности, но более, нежели прежде, уверенный в силах своих, он решился бежать из дома родительского и пешком дойти до Москвы. Но с какими трудностями соединился этот побег! Надобно было найти товарищей, которые бы знали и дорогу в Москву, и самую Москву, потому что Михайло знал всё это так же мало, как пятилетний ребёнок. К счастью, к отцу его каждую зиму приезжали московские торговцы за рыбой. На них-то и надеялся он! Их-то с нетерпением ожидал целое лето и целую осень 1728 года.
Наконец настала зима, торговцы приехали, закупили всё, что им было нужно, и собрались ехать домой. Вслед за ними зимней холодной ночью пустился в путь и молодой Ломоносов. Горько было ему оставить доброго отца, и оставить как преступнику, без его согласия, без его благословения. Но он надеялся возвратиться к нему со временем с честью, надеялся утешить старость его своими успехами в учёном свете, и эта надежда помогла ему перенести тяжкую минуту разлуки.
О, если бы вы знали, друзья мои, сколько трудов, сколько испытаний ожидало молодого беглеца с первым шагом его из дома родительского! Началось с того, что он через сутки не ходьбы, а почти бега едва нагнал обоз московский уже в 70 верстах от Холмогор, потом едва умолил главного приказчика взять его с собой, наконец, выйдя из дома без куска хлеба, без копейки денег, с одним богатством своим – двумя книгами Дудина, он едва не умер от голода и всю дорогу до Москвы ел то, чем из милости кормили его обозные извозчики и не слишком щедрый хозяин их! А сколько неприятностей ожидало его в самой Москве! Как часто, даже и когда он по старанию одного доброго монаха уже взят был учеником в Заиконоспасскую академию, терпел он голод и всякую нужду! Казённый воспитанник получал в то время алтын, т. е. три копейки, в день. Из этой малой суммы Ломоносов употреблял денежку на хлеб, денежку на квас, а остальное на бумагу и все нужные для него вещи. Даже и платье не давалось от казны, а все ученики получали его от своих родственников. У Ломоносова же их не было, и он часто ходил в лохмотьях. Но он не замечал их, он не много смотрел даже на великолепие Москвы: во всё время учения там классы и книги составляли для него мир, в котором он блаженствовал.
И зато как быстры, как велики были успехи его, несмотря на всё стеснение, каким тогдашний способ учения ограничивал эти успехи. Чтобы вы имели понятие об этом, милые читатели мои, стоит только рассказать вам один случай. Ломоносов, будучи в грамматическом классе, скоро выучил все правила этимологии латинского языка и просил позволения учить синтаксис. Учитель его иеромонах Конашевский сделал ему выговор за нетерпение и приказал заниматься одной этимологией. Необыкновенный ученик как бы повиновался, но в то же время тайно и безо всякой посторонней помощи учил синтаксис и знал его безошибочно к первому экзамену. Но что же? Когда он попросил проэкзаменовать его по этому предмету, его не только не спросили, но даже наказали за нетерпение и непослушание: он просидел двое суток в тёмной комнате и с тех пор скрывал от неумолимых учителей своих то, что знал лишнего против приказаний их.
За шесть лет такого медленного учения он изучил всё, что знали его наставники, и особенно языки – латинский и греческий, так хорошо, что даже иногда писал на них стихи. В 1735 году в петербургскую Академию наук потребовали нескольких отличных семинаристов для продолжения курса физики и математики у петербургских профессоров. Первым выбор, безо всякого сомнения, пал на Ломоносова – и кто опишет восторг его, когда он узнал об этом! Курсы учения в Заиконоспасской и Киевской духовных академиях были уже давно им кончены, и посреди этой бездейственности, мучительной для гения, он вдруг по собственным заслугам своим удостаивался чести учиться у людей, умнейших во всей России!
То же неутомимое прилежание, которым славился он в академии московской, отличало его и в петербургской, и до такой степени, что через некоторое время он послан был за казённый счёт в Германию усовершенствоваться в философии, химии и горном деле: эти три науки были его любимыми предметами.
В городе Марбурге, у знаменитого профессора Вольфа, началось новое образование первого русского учёного, великие способности которого вскоре сделались известны немецким профессорам. Он провёл в Германии несколько лет, и здесь-то в 1738 году открылось в полной мере поэтическое дарование его: он написал стихи на славную победу графа Миниха при Хотине во время продолжавшейся тогда войны с Турцией.