Страница 10 из 19
Елизавета Петровна, всегда сильно привязанная к своему племяннику, полюбила его ещё более с того времени, как после принятия греческой веры он сделался в глазах её совершенно русским князем. С нежностью заботясь о судьбе его, она заранее желала устроить его семейное счастье и потому, прежде чем ему исполнилось 16 лет, уже начала думать о той, которая со временем должна была стать его супругой. Выбор её остановился на принцессе Амалии, сестре одного из умнейших государей того времени – прусского короля Фридерика II[7], но, неизвестно по каким причинам, он не мог согласиться на этот союз и через посланника своего Мардефельда предложил другую невесту – родственницу свою, принцессу Софию Августу Ангальт-Цербстскую. Мать её, принцесса Иоанна, была родной сестрой покойного жениха императрицы Елизаветы, и этого было довольно для чувствительного сердца государыни, чтобы согласиться назвать племянницей своей принцессу, о достоинствах которой уже многие говорили с восхищением.
Всё, что красота имеет величественно привлекательного, составляло внешность этой принцессы: орлиный нос, прелестные уста, голубые глаза, то горделивые, то чрезвычайно кроткие, тёмные брови и невыразимо пленительная улыбка. Если рост её не относился к самым высоким, то возвышался величием чела и важностью поступи. Но эта важность исчезала в необыкновенной прелести всех движений, когда молодая принцесса, живая, остроумная, игривая, шутила с окружавшими её придворными и часто мучила резвостями старых надзирательниц своих. Шутки продолжались до тех пор, пока она не замечала, что какая-нибудь из них начинала сердиться, и тогда резвое дитя превращалось снова в то милое, кроткое существо, одна улыбка, один взгляд которого могли осчастливить каждого из приближённых.
Такова была четырнадцатилетняя принцесса София Августа, когда в начале 1744 года привезена была своей родительницей в Москву как невеста наследника престола. С восхищением увидели её и императрица, и будущий супруг, и весь двор. Это общее восхищение, удовлетворяя все желания детского сердца принцессы, придавало новую прелесть пленительной любезности, которой она очаровала новое отечество своё. Любимая всеми с первых дней своего появления, она сама так же скоро полюбила всех и, невинная, весёлая, наслаждалась с беспечностью младенца всеми удовольствиями, которыми императрица старалась окружить приезжих гостей своих. Праздники и балы были так великолепны, что, казалось, должны были изумить четырнадцатилетнюю принцессу одного из самых бедных дворов Германии, но этого не чувствовала будущая царица России: справедливо, что для души великой нет ничего необыкновенного. Она смотрела на всё, как будто уже имея понятие о чудесах, ею увиденных; разговаривала без замешательства с иностранными посланниками и министрами, с вельможами и полководцами; самый нрав её – откровенный и пылкий – недолго скрывался в принуждённости недавнего знакомства с лицами, её окружавшими, и вскоре явился перед ними во всём своём блеске, во всей своей увлекательной прелести.
Все дамы, приставленные к ней, были очарованы её приветливостью и, привыкнув к важности придворных обычаев, дивились простоте обхождения и ещё более резвостям молодой принцессы, которая часто пугала их своими шутками: например, входя с поспешностью на звон колокольчика в её комнате, они иногда не находили в ней никого и, с беспокойством пробегая глазами все места, где могли надеяться увидеть её, слышали снова обманчивый звон, он не переставал раздаваться в той же самой комнате. Когда уже удивление их готово было обратиться в досаду и ужас, за звоном колокольчика следовал весёлый громкий смех и прелестная головка Софии Августы показывалась из-под пышной кровати: там принцесса пряталась, чтобы пошутить.
Казалось, такая резвость и живость нрава должны были отдалять принцессу от занятий глубокомысленных, но, напротив того, в этом единстве противоположностей и заключалась главная прелесть её: весёлую и игривую в часы отдохновений, её видели в высочайшей степени внимательной и прилежной во время уроков. Желание[8] знать русский язык было в ней так сильно, что часто для занятия заданными ей уроками она вставала по ночам и проводила несколько часов за книгами в то время, когда всё вокруг неё погружено было в глубокий сон. Это неумеренное прилежание едва не сделалось гибельным для России: встав однажды ночью с постели и пройдя без обуви до письменного стола, принцесса опасно занемогла – двадцать семь дней не имели надежды на её выздоровление. Португальскому доктору Саншесу она была обязана своим спасением, а отечество наше – счастьем.
В июне того же 1744 года София Августа уже так хорошо знала закон греческий, что могла принять крещение и миропомазание, после которых стала называться великой княжной Екатериной Алексеевной. На другой же день было обручение её с великим князем, свадьба же совершилась 21 августа 1745 года. Будучи невестой, Екатерина ездила с женихом и императрицей в Киев, святые места которого весьма уважаемы были набожной Елизаветой Петровной. Возвращаясь оттуда, великий князь занемог корью, а вскоре и оспой. Эта жестокая болезнь, ещё не сделавшаяся в то время безопасной от прививок, оставила на нём такие сильные следы, что даже все черты лица его, прежде довольно привлекательные, изменились и составляли разительную противоположность прелестному лицу его невесты.