Страница 97 из 374
Таким образом, Беня достигает мессианской высоты, сопрягая традиционные ритуалы (или вернее, их подобия) с разрушительной силой огня. Такая комбинация мотивов вызывает самую прямую ассоциацию с философией траты Ж. Батая: потлач или трата, по его логике, ведут к радикальному освобождению от зависимостей и тем самым манифестируют не менее радикальную власть. «Одесские рассказы» открыто эстетизируют трату, включая трату человеческой жизни. Риторическим оправданием траты становится речь Бени над гробом Мугинштейна, невинного клерка, убитого пьяным бандитом во время налета. В ней Беня откровенно дискредитирует честную и достойную жизнь, поскольку она обрекает на роль жертвы – траты, совершаемой теми, кто живет трансгрессивно и размашисто:
Есть люди, умеющие пить водку, и есть люди, не умеющие пить водку, но все же пьющие ее. И вот первые получают удовольствие от горя и от радости, а вторые страдают за всех тех, кто пьет водку, не умея пить ее (79).
Понятно, что несчастный Мугинштейн относится к категории страдающих. Но, произнеся эпитафию Мугинштейну, Беня ведет процессию к могиле убийцы – «неизвестного вам, но уже покойного Савелия Буциса…» (79) Он принесен в жертву самим Беней в наказание за убийство и в качестве «очищения» от ответственности за смерть Мугинштейна. По логике Бени, Савка убит за то, что «пьет водку, не умея пить ее». Таким образом, оказывается, что разница между невинным клерком и его пьяным убийцей нивелирована формулой «страдают за всех тех, кто пьет водку, не умея пить ее». Довольно циничная выходит философия.
Борис Брикер точно заметил, что Бабель
помещает бандитский налет в контекст наиболее важных событий еврейской семейной жизни – свадеб, похорон, сватовства. Налет приобретает статус сюжетного компонента, постоянно функционируя в этих архетипических декорациях
244
[Briker B. The Underworld of Benya Krik and I. Babel’s Odessa Stories // Canadian Slavonic Papers. Vol. 36. № 1–2 (March–June 1994). P. 122.]
.
Свадьбы и похороны так хорошо рифмуются с налетами, поскольку во всех этих ритуалах тоже торжествует трата. Особенно во время свадеб, как следует, например, из следующего описания:
Налетчики, сидевшие сомкнутыми рядами, вначале смущались присутствием посторонних, но потом они разошлись. Лева Кацап разбил на голове своей возлюбленной бутылку водки. Моня Артиллерист выстрелил в воздух. Но пределов своих восторг достиг тогда, когда, по обычаю старины, гости начали одарять новобрачных. Синагогальные шамесы, вскочив на столы, выпевали под звуки бурлящего туша количество подаренных рублей и серебряных ложек. И тут друзья Короля показали, чего стоит голубая кровь и неугасшее еще молдаванское рыцарство. Небрежным движением руки кидали они на серебряные подносы золотые монеты, перстни, коралловые нити («Король», 65).
Происхождение этих рыцарских даров для всех очевидно и никого не смущает. Сходный пример потлача находим в финале рассказа «Как это делалось в Одессе»: «коронация» Бени происходит на кладбище и логически завершает похороны двух жертв его «траты» – Мугинштейна и Савки. Сама церемония похорон тоже является тратой, поскольку все участники бесплатно обслуживают бандитов: «ни кантор, ни хор, ни погребальное братство не просили денег за похороны» (80); а публика при этом дрожала от страха перед Беней (психологическая растрата). Финальной тратой становится разорение Тартаковского, на котором криминальные авторитеты Одессы изначально хотели «проверить» Беню: «Говорят, что в тот день „полтора жида“ решил закрыть дело» (80).
Беня приобретает власть не только благодаря налетам, но и благодаря перераспределению богатства, а также путем поддержания баланса оскорблений и отмщений внутри еврейской социальной среды. Как уже говорилось, смерть Мугинштейна уравновешена смертью Савки Буциса, а оскорбление, нанесенное Фроиму Грачу, – разорением дома Каплунов. Более того, женитьба Бени на страшноватой дочери Фроима Грача уравновешена замужеством не менее пугающей сестры Бени с юным красавцем, купленным за деньги Эйхбаума, и, само собой, женитьбой самого Бени на красавице-дочке Эйхбаума. В практическом отношении эти матримониальные «противовесы», казалось бы, не имеют смысла – не может же Беня быть женат на двух женщинах одновременно. Но в пространстве «Одесских рассказов» реалистическая логика теряет силу, и мессианское время включает в себя все мыслимые возможности. Равнодействующая этих возможностей направлена на строительство социальной семьи,
создание народа
, что позволяет Бене выполнять важнейшую функцию мессии.
Что же за «народ», что за общество создает этот мессия? Полагаю, Бене больше всего подходит понятие «войократия» (voyoucracy), введенное Деррида в работе «Плуты»:
Войократия – это коррумпированная и коррумпирующая власть улицы, нелегальная и противозаконная власть, которая объединяет <…> в более или менее скрытой форме тех, кто представляет принцип беспорядка – не анархического хаоса, а, так сказать, структурного беспорядка: заговоров и махинаций, преднамеренной оскорбительности и оскорблений общественного порядка <…> Это принцип беспорядка как заместителя порядка…
245
[Derrida J. Rogues: Two Essays on Reason / Transl. by P.‑A. Brandt and M. Naas. Stanford: Stanford UP, 2005. P. 66.]
Структурный беспорядок, принцип беспорядка как заместителя порядка –
эти категории точно характеризуют практически всех советских иронических мессий, от Бени Крика до Венички Ерофеева. В этих оксюморонных конструкциях – ключ к их пониманию модерности. Для них модерность настолько далеко уходит от традиционного порядка, что воспринимается как беспорядок. Их видение альтернативно по отношению не только к дореволюционному социальному и символическому режиму, но и к постреволюционному (даже в большей мере!). Одним из таких беспорядков, выступающих в роли порядка, является так называемая плебейская модерность, описанная Ильей Герасимовым. Историк ввел это понятие для описания самоорганизации социальных низов и роли криминальных группировок в провинциальных городах предреволюционной Российской империи (в том числе в Одессе). «Плебейская модерность» лишена идеологических дискурсов, но она опирается на «социальные практики насилия, используемого как особого рода невербальный язык…»
246
[Gerasimov I. Plebeian Modernity. P. 188, 190.]