Страница 94 из 374
В ряду советских трикстеров-мессий, или иронических мессий, как я предлагаю называть этих персонажей, Беня наиболее очевидно воплощает деструктивный аспект мессианской революции. Мессия этого типа менее всего озабочен главным мессианским промыслом – «тиккун олам», исправлением мира, восстановлением его цельности. Хотя, как говорилось, Беня занят «собиранием народа», в идеале ведущим к финальной победе над мировым распадом. Но его обещание неотделимо от насилия. Насилие сопровождает Беню с самого начала, с первого рассказа и даже с предыстории (Беня с братом до полусмерти избивают родного отца, биндюжника Менделя Крика – финал будущей пьесы «Закат»). Очевидно, Бенино мессианство прямо вдохновлено опытом революции и Гражданской войны, о которых бабелевский герой вроде бы еще ничего знать не может. При такой конфигурации мотивов (мессианство, революция, насилие) невозможно избежать соблазна взглянуть на Беню сквозь призму теоретических идей Вальтера Беньямина.
Мессианское время
Кассио де Оливейра точно заметил, что «Беня как персонаж по мере развертывания все больше приобретает контроль над временем»
238
[de Oliveira C. Writing Rogues: The Soviet Picaresque and Identity Formation, 1921–1938. Montreal, QC and Kingston, ON, London and Chicago: McGill-Queen’s UP, 2023. P. 99.]
. Однако Беню не интересует историческое время – более того, в «Одесских рассказах» с историческим временем явная путаница (см. выше). Рискну утверждать, что, опираясь исключительно на трикстерскую власть над языком, Беня создает мессианское время. Особенно показателен в этом отношении разговор между Беней и его будущим тестем Эйхбаумом. В рассказе «Король» Беня приходит к богачу Эйхбауму свататься после того, как совершает налет на его хозяйство.
– Слушайте, Эйхбаум, – сказал ему Король, – когда вы умрете, я похороню вас на первом еврейском кладбище, у самых ворот. Я поставлю вам, Эйхбаум, памятник из розового мрамора. Я сделаю вас старостой Бродской синагоги. Я брошу специальность, Эйхбаум, и поступлю в ваше дело компаньоном. У нас будет двести коров, Эйхбаум. Я убью всех молочников, кроме вас. Вор не будет ходить по той улице, на которой вы живете. Я выстрою вам дачу на шестнадцатой станции… И вспомните, Эйхбаум, вы ведь тоже не были в молодости раввином. Кто подделал завещание, не будем об этом говорить громко?.. И зять у вас будет Король, не сопляк, а Король, Эйхбаум… («Король», 64).
Чем необычно это сватовство? Не только тем, что о дочери Эйхбаума Циле, к которой Беня сватается, не сказано ни слова. И не только тем, как Беня создает коктейль из угроз и заманчивых обещаний. Наиболее поразительна здесь хронологическая инверсия. Если перестроить этот абзац в хронологическом порядке, то он выглядел бы так:
…вы ведь тоже не были в молодости раввином. Кто подделал завещание, не будем об этом говорить громко?..
Я выстрою вам дачу на шестнадцатой станции…
Я убью всех молочников, кроме вас. Вор не будет ходить по той улице, на которой вы живете.
Я брошу специальность, Эйхбаум, и поступлю в ваше дело компаньоном. У нас будет двести коров, Эйхбаум.
Я сделаю вас старостой Бродской синагоги.
…когда вы умрете, я похороню вас на первом еврейском кладбище, у самых ворот.
Я поставлю вам, Эйхбаум, памятник из розового мрамора.
Вместо того чтобы двигаться от прошлого к будущему и от ближних целей к дальним, Беня начинает с обсуждения похорон Эйхбаума, что может читаться и как обещание почета, и как прямая угроза. Затем в такой же обратной перспективе он выстраивает всю будущность Эйхбаума: от новой дачи до сотрудничества с Беней, который сначала по-гангстерски уничтожит всех конкурентов, а затем станет компаньоном Эйхбаума, после чего, очевидно, тестю останется только принять пост старосты Бродской синагоги и ждать почетной смерти.
Этот риторический маневр размывает границу между настоящим и будущим, одновременно дестабилизируя оппозицию священного и профанного. Такие категории, как религиозный авторитет (староста синагоги) и посмертная слава, с откровенным цинизмом уравниваются с убийством конкурентов по бизнесу. Чтобы подчеркнуть эффект «универсального цинизма» (характерного для плутовского нарратива, по Мелетинскому), Беня напоминает о криминальных источниках состояния Эйхбаума. Этим жестом он моментально стирает различие между почтенным купцом и бандитом с Молдаванки. В следующем предложении Беня совершает еще более резкий поворот: он объявляет себя Королем, то есть сувереном, находящимся вне экономической иерархии и на вершине иерархии социальной и символической.
Этот коллапс темпоральности указывает на то, что Беня, подобно другим трикстерам, занимает «метапозицию», которая позволяет ему запускать события в обратной хронологической последовательности и смотреть на настоящее из будущего. Бенина метапозиция перекликается со знаменитым 14‑м тезисом Вальтера Беньямина из его работы «О понятии истории» (1940):
История – это предмет такой конструкции, место которой не однообразное пустое время, а время, наполненное сознанием «сейчас» [
Jetztzeit
]. Так для Робеспьера Рим был прошлым, вызванным «сейчас», и это прошлое он выламывал из континуума истории
239
[Беньямин В. О понимании истории // Беньямин В. Озарения / Пер. Н. М. Берновской, Ю. А. Данилова, С. А. Ромашко. М.: Мартис, 2000. С. 234.]
.
На глазах у изумленного Эйхбаума Беня риторически создает
Jetztzeit
, время-сейчас, наполненное потенциальными цепочками событий, простирающимися далеко в будущее или прошлое, но сосуществующими здесь и теперь – под властью Короля. Беньямин продолжает в следующем тезисе: «Сознание необходимости взорвать последовательный ход истории есть свойство революционных классов в момент активности»
240
[Там же.]
. Далее он говорит о том, что материалистическая историография
занимается историческим предметом только в том случае, если видит его монадой. В этой структуре он [исторический материалист] усматривает знак мессианской остановки мысли, то есть, иначе говоря, революционный шанс в борьбе за угнетенное прошлое. Он использует его для того, чтобы выхватить определенную эпоху из монотонного хода истории, так же определенную жизнь он выхватывает из эпохи, определенное дело – из дела жизни
241
[Беньямин В. О понимании истории. С. 235–236.]
.