Страница 333 из 374
С другой стороны, в те же годы формируется «химерический» постмодернизм, который использует стилевые приемы и возможности этой эстетики для восстановления агрессивных бинарных оппозиций, прежде всего, между Россией и Западом. В культурных феноменах этого типа постмодернизм служит инструментом для поиска новых идеологических стратегий власти. Симптомом такой перекодировки постмодернизма стала дискуссия вокруг романа известного националиста А. Проханова «Господин Гексоген», выпущенного издательством Ad Marginem и прославленного как подлинно современное искусство рядом молодых критиков
677
[Об этой дискуссии см.: Кукулин И. Реакция диссоциации: легитимация ультраправого дискурса в современной российской литературе // Русский национализм: Социальный и культурный контекст / Сост. М. Ларюэль. М.: Новое литературное обозрение, 2008. С. 257–338.]
. По этому пути пошли романист Павел Крусанов, художник Алексей Беляев-Гинтовт, «философ» Александр Дугин, режиссер и продюсер Эдуард Бояков, сам Владислав Сурков, публиковавший романы под псевдонимом Натан Дубовицкий, в некоторых фильмах (прежде всего, в «Брате – 2») кинорежиссер Алексей Балабанов, в 2020‑е – Константин Богомолов
678
[Подробно об этой трансформации постмодернизма см. в моей статье: Псевдоморфоза: реакционный постмодернизм как проблема // Новое литературное обозрение. 2018. № 151. С. 223–245. См. также: Руттен Э. Реакционная искренность // Новое литературное обозрение. 2018. № 151. С. 255–263; Платт Дж. Б. Тайное станет явным, но только без критики // Новое литературное обозрение. 2018. № 151. С. 246–254; Энгстрём М. Метамодернизм и постсоветский консервативный авангард: Новая академия Тимура Новикова // Новое литературное обозрение. 2018. № 151. С. 264–278; Платт К. М. Ф. Постмодернизм – это не проблема, или «Встань на колени и молись / Нас больше не обманут» // Новое литературное обозрение. 2018. № 151. С. 279–282; Смола К. Что такое путинский магический реализм? // Неприкосновенный запас. № 132. 2020. С. 150–157.]
. (Иногда это направление называют метамодернизмом.)
Хотелось бы подчеркнуть: это сегодня (в 2025 году) можно говорить о резко очерченной бифуркации постмодернизма, а в 2000–2010‑е между «критической» и «властной» конфигурациями этого дискурса существовало множество гибридных форм и феноменов: от А. Звягинцева до Жоры Крыжовникова.
Пелевин стал самым талантливым голосом именно «химерического» постмодернизма, ведь он понимает эту эстетику как власть медийных симулякров, иллюзий, миражей и, соответственно, «криэйторов», конструирующих фантомы и манипулирующих воображением масс – обслуживая власть и постепенно сливаясь с нею. Именно «криэйтор» становится наследником трикстера у Пелевина: работая на власть, он же единственный в состоянии вести подрывную деятельность против власти, в том числе и изнутри собственного сознания, поскольку только он понимает, на каких иллюзиях власть зиждется.
Мир «криэйторов» Пелевин впервые изображает в романе «Generation „П“» (1999). Изображает сатирически, хотя и не без привлекательности. Б. Горски видит в этом романе одну из первых глубоких аллегорий неолиберального капитализма: перед нами «роман воспитания писателя в условиях культурного капитализма, портрет художника как бизнес-администратора»
679
[Gorski B. Op. cit. P. 235.]
. Горски считает, что главный герой романа Вавилен Татарский не бросает поэзию ради рекламы и пиара, а, наоборот, создает их невиданный прежде гибрид – циничный и остроумный сплав поэзии и панэкономизма:
…[став копирайтером,] Татарский не порывает с литературой, а превращает рекламу в важнейший литературный жанр постсоциализма. Его рекламные слоганы действительно опираются на литературную традицию. Их функция состоит в том, чтобы осваивать новую [капиталистическую] реальность через остраняющие отсылки к богатой традиции русской лирической поэзии. В этом смысле лучшие слоганы Татарского могут быть восприняты как своего рода лирика – уцененная, циничная, коммерциализованная, но поэзия
680
[Ibid.]
.
И это, конечно, достижение, на которое способен только трикстер, – только ему доступны оксюмороны такого размаха и масштаба (притом ярко комические). Помимо Татарского, еще один персонаж этого романа может быть описан как трикстер – это Азадовский, президент корпорации, производящей все медийные симулякры, от рекламы продуктов до политиков, и в то же время верховный жрец тайной гильдии халдеев, корни которой уходят в древний Вавилон. Изображен Азадовский так:
Это был молодой еще человек, коренастый толстячок с зачесанными назад остатками рыжеватых волос и довольно располагающим лицом, который лежал на ковре в самой непринужденной позе. Он был труднозаметен из‑за своей одежды, почти сливавшейся по тону с ковром. На нем был пиджак типа «оргазм плебея» – не деловая униформа и даже не пижама, а нечто карнавально-запредельное, наряд, который надевают особо расчетливые бизнесмены, когда хотят вызвать у партнеров ощущение, будто дела у них идут настолько хорошо, что им уже не надо заботиться о бизнесе и даже самое чудаковатое поведение не в состоянии причинить им никакого ущерба. Яркий ретро-галстук с развратной обезьянкой на пальме выбивался из-под его пиджака и розовым языком расстилался по ковру.
Азадовский нарочито описан как шут, клоун, занимающий высокую позицию в новой медийно-политической иерархии. Этот типичный трикстер-при-власти, и все его поведение чрезмерно настолько, что вызывает эффект субверсивной аффирмации. В приведенном описании спектакулярность, трансгрессия (Азадовский при этом нюхает кокаин, специально рассыпанный по ковру), открытая комедийность и лиминальность сочетаются с постоянными метаморфозами героя, обеспеченными его безграничной медийной властью:
Татарского поразил не столько наряд молодого человека, сколько то, что его лицо было ему знакомо, причем очень хорошо, хотя он ни разу в жизни с ним не встречался. Он видел это лицо в сотне мелких телевизионных сюжетов и рекламных клипов, как правило на вторых ролях, но кто такой этот человек, он не знал. Последний раз это произошло прошлым вечером, когда Татарский, раздумывая о русской идее, рассеянно смотрел телевизор. Хозяин кабинета появился в рекламе каких-то таблеток – он был одет в белый халат и шапочку с красным крестом, а на его полное лицо были наклеены светлая бородка и усы, делавшие его похожим на доброго молодого Троцкого.
Однако трикстерский обман не связан в этом романе с