Страница 318 из 374
Мои радикальные изменения собственной внешности влекут за собой и более глубокие изменения личности, субъекта. В разных личинах я и по разным тропинкам хожу. У каждого человека есть своя судьба, такой фатальный маршрут, который очень тесно привязан к внешнему образу. Например, блондин никогда не попадает в те места и уголки, которые являются сокровенными и важными для брюнета, и наоборот. Чего уж говорить о различии маршрутов мужчин и женщин. Опять же, если ты можешь быть и Гитлером, и Мэрилин Монро. Так что мое перманентное мутирование во множестве различных образов – скорее, возможность пройти все пути, влиять на судьбу, изменять ее влияние на себя…
614
[Мамышев-Монро В. Куда я попал? Где мои вещи? // Кабинет. 1993. № 5. С. 60. URL: https://vmmf.org/extlink/files/14/1410_bfb0857b9cedd811d3cab9db75a1f4ae896421e4.pdf.]
Рис. 14–16. В. Мамышев-Монро. Выставка «Жизнь замечательных Монро». Фотограф М. Королев
Однако сопровождается ли этот процесс деконтекстуализацией? Практически нет, или, во всяком случае, не больше, чем на любом парадном или официальном портрете, выставленном в галерее. Гротескный гиперперформатизм Мамышева, превращающегося в Монро, Гитлера, Наполеона и Жанну д’Арк одновременно, гораздо ближе к кэмпу с его преувеличенной «цитатностью». Еще ближе Монро другая характеристика кэмпа:
Кэмп – это последовательно эстетическое мировосприятие. Он воплощает победу «стиля» над «содержанием», эстетики над «моралью», иронии над трагедией. <…> Один из главных моментов Кэмпа – это развенчание серьезности. Кэмп игрив, антисерьезен. Точнее, Кэмп подключает новые, более сложные, связи к «серьезности». Он может быть серьезен во фривольности и фриволен в серьезности
615
[Там же. С. 60.]
.
Кэмп по определению амбивалентен, и Мамышев-Монро превращает амбивалентность в центральный принцип всей своей деятельности. В его зрелом творчестве практически невозможно нащупать грань между пародией и полным перевоплощением, тем более что сам Монро настаивал на последнем. Дж. Кэссидей приводит множество свидетельств друзей и коллег Монро, утверждавших, что он всегда находился в образе, даже когда оставался один
616
[См.: Cassiday J. Vladislav Mamyshev-Monroe, Frog-Princess of Neoacademism. P. 227.]
. Монро ввел неологизм «всевмещаемость» для описания того, как он самовыражается через постоянные перевоплощения. Е. Андреева видит в этом термине – и этом процессе – отголосок «всемирной отзывчивости» Достоевского
617
[См.: Андреева Е. Владислав Мамышев-Монро. С. 8.]
. На мой взгляд, с Достоевским тут нет ничего общего, поскольку «всевмещаемость» у Монро, в отличие от «всемирной отзывчивости» Достоевского, не является доказательством превосходства – национального или еще какого-нибудь. Скорее, перед нами еще одно проявление кэмпа, позволяющее соединить трикстерскую гиперперформативность с дистанцированием от «роли», восприятием ее «в кавычках», то есть сугубо эстетическим подходом.
У Мамышева-Монро его «морфинг», то есть игровая репрезентация различных исторических персонажей, порождает откровенно постмодернистский эффект «вечного настоящего» (Ф. Джеймисон): происходит наглядное уничтожение истории и исторической перспективы. Иисус Христос и Шерлок Холмс, Жанна д’Арк и Петр Первый, воплощенные Мамышевым, в принципе уравнены в своем статусе. «История» в перформансах Монро сведена к костюму, а исторические персонажи стали просто гламурными «селебрити», со всеми вытекающими последствиями. Несмотря на то что каждый из его персонажей ассоциируется с властью – политической или символической, – Монро их всех «деидеологизирует». В интервью с Томашем Гланцем он говорил:
Вообще никакого политического содержания в свои перевоплощения я никогда не вкладывал. Для меня исключительную ценность представляют фундаментальные качества самой природы моих героев, например, различные в акцентах проявления любви (в случаях с Иисусом и Мэрилин), или агрессивной брутальности (у Наполеона и Гитлера) и т. д. Впрочем, даже эти содержательные качества для меня второстепенны, и главным объектом изучения для меня являются геометрические формы этих лиц, своеобразные портретные мандалы, т. е. абсолютно символические значения, за которыми уже давно и автоматически закрепились в сознании миллионов те или иные качества
618
[Glanc T. Souostroví Rusko: Ikony postsovětské kultury. Prague: Revolver Revue, 2011. Цит. по: https://vmmf.org/series/view?id=1.]
.
Значение такой «деидеологизации» достаточно амбивалентно. С одной стороны, она демонстрирует цинизм постсоветского (и не только!) культа знаменитостей. С другой – пародирует этот культ, помещая Мэрилин Монро рядом с Иисусом. Деидеологизация направлена на вполне определенную идеологию «общества спектакля» (Ги Дебор), характерную для позднего капитализма, но быстро усвоенную и постсоветской культурой.
Однако в отличие от других современных художников, например, Е. Рождественской, переодевавшей современных знаменитостей в исторические костюмы для своих гламурных фотопортретов
619
[См. о работах Ек. Рождественской: Oushakine S. «We’re Nostalgic but We’re Not Crazy»: Retrofitting the Past in Russia // The Russian Review. Vol. 66. Issue 3. 2007. P. 451–482; Ушакин С. Бывшее в употреблении: Постсоветское состояние как форма афазии // Новое литературное обозрение. № 100. 2009. Особенно – с. 774–792. Как отмечает С. Ушакин: «В отличие от художественных жестов Марселя Дюшана эта постсоветская эстетика меньше всего озабочена стремлением преодолеть автоматизм восприятия используемых форм. Цель данных проектов практически полностью сводится к приданию узнаваемой формы постсоветскому материалу, к попытке втиснуть этот материал в уже готовый контекст». И далее: «Карнавальная мимикрия была воспринята всерьез. Возможный маскарад превратился в акт идентификации» (Ушакин С. Бывшее в употреблении. С. 776, 779).]