Страница 303 из 374
Трансвеститы, художники, преступники, наркоманы и тому подобные неординарные персонажи всегда в силу своей маргинальности оказывались где-то рядом. МВЮ [Мамышев Владислав Юрьевич], как натуральный, без примеси, авантюрист, вор, кочевник, проживающий годами без дома и паспорта, классический герой плутовского романа, постоянно так или иначе попадает в рискованные ситуации и соприкасается с преступным миром
600
[Хлобыстин А. Мерлин Махно // Дантес. 1999. № 2; URL: http://femme-terrible.com/dantes/number-two/merlin-maxno/.]
.
Монро участвовал в многочисленных выставках в лучших галереях и музеях Петербурга и Москвы (в Москву он переехал в середине 1990‑х), в том числе в коллективной выставке «Осторожно: религия!» (2003) в Сахаровском центре, которая стала объектом атак со стороны церкви и националистических групп: участие в такой выставке было политическим жестом, направленным против нарастающего «неотрадиционализма». В 2007‑м Мамышев-Монро получил премию Кандинского, наиболее престижную награду в области современного искусства в России, за главную роль в соцартистском ремейке советской комедии «Волга-Волга». 16 марта 2013 года Мамышев-Монро был найден мертвым в бассейне отеля на Бали, где он жил. После смерти художника прошли две большие ретроспективы его работ – в Петербурге (2014) и Москве (2015). Вышло несколько каталогов и книг, включая книгу мемуаров
601
[Жизнь замечательных Монро. Кураторы: Олеся Туркина и Виктор Мазин. СПб.: Новый музей, 2014; Архив М. Куратор: Елена Селина. М.: Московский музей современного искусства, 2015; Владислав Мамышев-Монро в воспоминаниях современников / Под ред. Е. Березовской. М.: Арт Гид, 2016.]
.
Как художник Мамышев-Монро неустанно переворачивал авторитетные и авторитарные формы в изобразительном искусстве: от парадного портрета государственных лиц до квазифольклорного «русского стиля», опирающегося на модернизм начала ХX века (И. Билибин, Б. Зворыкин). Однако во всех своих стилизациях Монро неизменно создавал
пародийного двойника
традиции. С другой стороны, в его творчестве опосредованно отзывались влияния М. Дюшана с его концепцией жизненного театра. Создаваемые Монро гендерные сдвиги и альтернативные идентичности не могли не ассоциироваться с постмодернистским искусством Рроуз Селави и, особенно, Синди Шерман. По мнению Иосифа Бакштейна, Монро радикальнее Шерман: «Шерман ограничивалась фотографиями, визуальным представлением образа, а Владик шел дальше – он буквально воплощал своих персонажей в собственном поведении»
602
[Бакштейн И. Как я стал персонажем Владика Монро // Владислав Мамышев-Монро в воспоминаниях современников. С. 13.]
. Несомненны и переклички между творчеством Монро и московским концептуализмом. Как писал тот же И. Бакштейн:
Лично мне и его коллегам-художникам было давно знакомо такое понятие, как «художник-персонаж», связанное еще с Ильей Кабаковым. Владик воплощал развитие этого сюжета в совершенно невероятно радикальном смысле. Если в московском концептуализме художник-персонаж был тем, кто создает какие-то произведения, то Монро воплотил его в своем поведении
603
[Бакштейн И. Как я стал персонажем Владика Монро. С. 13.]
.
Неудивительно, что o Мамышеве-Монро нередко писали как о трикстере, имея в виду не только его художественные практики, связанные с кросс-гендерным переодеванием, но и его поведенческие стратегии. Андрей Хлобыстин говорит о связи трансвестизма вообще, а в случае Монро особенно, с шутовством и карнавальностью, а также со слотердайковским кинизмом, правда непоследовательным
604
[Хлобыстин А. Мерлин Махно.]
. Михаил Каменский писал о Монро: «Великая в русской культуре роль скомороха была прожита и сыграна им блестяще!»
605
[Каменский М. Забава Путятична, девушка добрая и беспечная // Владислав Мамышев-Монро в воспоминаниях современников. С. 119.]
Олеся Туркина и Виктор Мазин, демонстрируя связь перформансов Мамышева-Монро с мифологией хаоса, заключают: «…отсутствие Закона, Царя в голове приводит не столько к параноидно-шизоидному двоению мира, сколько к роли квазитрикстера – того, кто срывает и надевает маски, кто говорит „правду“ о других и себе»
606
[Туркина О., Мазин В. Своеобразие. URL: http://femme-terrible.com/dantes/number-two/svoeobrazie/.]
(не знаю только, почему «квази», а не просто трикстера). Мария Кравцова сравнивает Монро с авантюристами эпохи Просвещения, у которых плутовство сочеталось с особого рода мессианством:
…биография Владислава Мамышева-Монро как будто нарочно выстроена по всем канонам плутовского романа, а в судьбе художника можно проследить немало параллелей с судьбами самых прославленных авантюристов XVIII столетия: Джакомо Казановы, Степана Занновича, Алессандро Калиостро и особенно кавалерши д’Эон – бравого драгунского капитана в женском платье, выполнявшего дипломатические поручения короля Франции Людовика XV и русской императрицы Елизаветы Петровны. И в этом контексте совершенно неудивительно, что наравне с маской Гитлера и белым платьем Мерилин Монро одна из личин Мамышева – аристократ XVIII столетия
607
[Кравцова М. Монро в зеркале авантюризма // АртГид. 2014. 17 марта. URL: https://artguide.com/posts/550.]
.
Как отмечал Александр Боровский, перформансы Монро никогда не были статичными – основанные на телесной пластике, они превращались в процесс бесконечных метаморфоз:
В поведенческом рисунке он также не мог остановиться на одном амплуа, он постоянно находился в процессе перехода – от мачо к женственной жертве, от милого лжеца к бесстрашному критику системы, от циничного дельца к святой Терезе. Многие упрекали его в бытовой безответственности – на него нельзя было положиться ни в чем и ни в какой мере. Но это было продолжением поэтики: как отвечать за себя, когда ты находишься в процессе и пересменок нет?
608
[Боровский А. Импровизатор // Владислав Мамышев-Монро в воспоминаниях современников. С. 51.]
В нашей терминологии – это апофеоз трикстерской гиперперформативности.
Сам Монро полушутя называл свой творческий метод «инсинуационизмом», назначая Тимура Новикова его основоположником и добавляя: