Страница 293 из 374
Насколько правомерна, а главное, насколько продуктивна такая интерпретация Чудакова и его культурной роли? Имеет ли она смысл вообще? Ведь можно увидеть в нем новую модификацию про́клятого поэта – такого советского Артюра Рембо. А можно прочитать как почти «достоевский» случай изломанной психики, с детства травмированной ГУЛАГом (его отец был начальником лагеря на Колыме). Опять же возникает вопрос: насколько сконструирована его позиция? Можно ли в случае Чудакова говорить о целенаправленном жизнетворчестве или же тут скорее доминирует «психосоматика» – или, как подсказывает название книги Орлова, «Анатомия. Физиология. Гигиена»?
С этими вопросами я обратился к Владимиру Орлову незадолго до его трагической смерти от ковида в 2021 году. Орлов не согласился с моими аргументами и написал небольшое эссе, которое, к сожалению, не успел опубликовать. Возражая мне, Орлов, в частности, писал:
В романе Василия Рослякова «От весны до весны» персонажа, списанного с Чудакова, характеризуют так: «…если бы Чумаков не был циником, он был бы… подонком. Конечно, если это не одно и то же»
538
[Цит. по: Росляков В. Мы вышли рано, до зари. М.: Сов. писатель, 1989. С. 288.]
. Если Чудаков не трикстер… то кто он? Может быть, поискать не в ряду архетипов, а, как ни странно, среди философских школ? Вот, например, одно из определений киников: человек, не питающий иллюзий относительно человеческой природы и ориентированный исключительно на удовольствия, которые можно получать в процессе существования. Чем не наш герой? Другое дело, что настоящий киник должен при этом хотя бы немного считаться с условностями того или иного общества. Чудаков же не считался ни с чем: «кроме секса, кроме страха / я лишен гражданских чувств».
На мой взгляд, в данном случае сложное определение будет лучше однозначного ярлыка: пусть Чудаков будет киником с сильным привкусом характеристик, присущих трикстеру, и не определенной (пока) примесью иных – как интересных, так и отвратительных, качеств.
А главное – выдающимся поэтом
539
[Неопубликованный текст.]
.
Интересно, что, оспаривая мои характеристики Чудакова как трикстера, Орлов приходит к определению киника – что, на мой взгляд, вполне вписывается в парадигму трикстерства. Тем более что настоящий киник, вопреки утверждению Орлова, как раз не считается с условностями общества, а намеренно ими пренебрегает.
Случай Чудакова важен для нашей истории как пример того, что происходит с «ироническим мессией», когда этот тип трикстера из литературного характера превращается в модель для жизнетворчества. Критики высоко оценивают лирику Чудакова
540
[См.: Урицкий А. Шифр гибели // Дружба народов. 2007. № 11; Корчагин К. Проклятый поэт эпохи синхрофазотронов // Новое литературное обозрение. 2009. № 99; Шубинский Валерий. Имярек, или Человек (с) изнанки // Новый мир. 2015. № 5.]
(хотя я остаюсь при своем мнении), видя в ней оригинальное развитие линий, идущих от Игоря Северянина, Александра Тинякова (Андрей Урицкий), Алика Ривина (Кирилл Корчагин), и даже созвучие поэзии «лианозовцев» (Валерий Шубинский). Корчагин считает, что «в творческом опыте Чудакова оказались предвосхищены те направления отечественной поэзии, которым суждено было в полную силу проявиться лишь позднее»
541
[Корчагин К. Указ. соч.]
. Несмотря на это, путь Чудакова критики оценивают не просто как трагический, а как трагическое поражение:
Чудаков выжег себя, вытравил, но, вероятно, в «месиве триумфа и маразма», когда «жизнь скучна словно очередь в аптеке», иного быть не могло. Ницшеанство («человек лишь тот, кто из пределов собственных выходит») и показная богемность сочетались в Чудакове с искренностью и отчаяньем, жесткая ирония с нежностью, гениальная одаренность с видимым пренебрежением своим даром. Поэзия его – эскиз лирики второй половины XX века, какой она могла быть при идеальном совпадении всех обстоятельств, но Чудаков сам вывел формулу: «Шифром гибели стих возникает / На полях недочитанных книг»
542
[Урицкий А. Указ. соч.]
.
У Чудакова было несохранившееся эссе: «Цинизм, или Путь к истинной человечности». Это казалось средством преодоления советского рабства и ханжества, советской одномерности. У прогрессивного «битника» была изнанка, и в конце концов он вывернулся наизнанку. Было ли это освобождением? Ой, едва ли. Клиентами Чудакова-сутенера были (наряду с африканскими дипломатами и проч.) представители советской литературно-художественной элиты. В частности – те, на кого он работал литнегром. Он по-прежнему их
обслуживал
543
[Шубинский В. Указ. соч.]
.
С чем связано это поражение? Чудаков в своем образе, в перформативном творчестве себя соединяет романтизм, кинизм и цинизм. Кинизм, как уже сказано, проявляется в радикальном отказе от социальных норм и обязательств, пренебрежении приличиями и правилами. В стихах Чудаков следует романтической традиции, отрицая «Этот бред называемый миром / Рукотворный делирий и сон» и эстетически оправдывая трансгрессивность. Разумеется, это не романтизм XIX века, на него уже наложилась контркультурная «мифология отказа», по выражению Екатерины Бобринской:
Обретение индивидуального языка, отстранение от массового и стереотипного также является одним из сюжетов модернистского мифа. В то же время речь теперь идет не о героическом противостоянии толпе, но прежде всего о выброшенности на периферию, отторгнутости от общности, об утрате своего места в социуме
544
[Бобринская Е. Чужие? Неофициальное искусство: мифы, стратегии, концепции. М.: Бреус, 2013. С. 19.]
.
Кинизм, умноженный на неоромантическую эстетизацию трансгрессивности, приводит к цинизму. Цинизм Чудакова явственно выступает в отношении к людям, и прежде всего к женщинам, которых он использует как «живой товар». Тенденция к цинизму присутствует и в кинизме. Отказываясь от социальных норм, киник отрицает и этические ограничения – для него они являются еще одним объектом отказа. Анализируя высказывания Диогена о сексуальной жизни и женщинах, как и легенды о том, что философ оправдывал каннибализм, А. Ф. Лосев писал:
Назвать все это распущенностью, порочностью, нахальством и пр. недостаточно и невозможно. Это именно
цинизм,
эстетика
безобразного,