Страница 290 из 374
Случай Сергея Чудакова
Выгнанный за «дезорганизаторскую деятельность» (формулировка приказа об отчислении; в чем было дело, доподлинно неизвестно) со второго курса факультета журналистики МГУ в конце 1956 года, к 1959‑му Чудаков сумел формально социализироваться: он сотрудник «Московского комсомольца», где ему все больше (хотя и с опаской) доверяют: за конец 1959 – начало 1960 г. в МК опубликовано восемь его статей, более чем по одной в месяц! <…> При этом по сути своей он остается человеком неподцензурным: активно сотрудничает с [Александром] Гинзбургом – в первом, вышедшем в декабре 1959 года выпуске «Синтаксиса» есть и стихи Чудакова; ездит в Лианозово на квартирные выставки у Оскара Рабина и т. п.
Так кратко характеризует Сергея Чудакова (1937–1997) его биограф Владимир Орлов
531
[Критика 1960 года: в поисках границы дозволенного // TextOnly. 2020. № 1 (50). URL: http://textonly.ru/case/?issue=50&article=39217.]
. В документальном романе-исследовании «Чудаков: Анатомия. Физиология. Гигиена» и 500-страничном томе «Справка по личному делу. Стихотворения, статьи, биография, комментарии»
532
[Чудаков С. Справка по личному делу. Стихотворения, статьи, биография, комментарии / Сост. и коммент. И. Ахметьева, В. Орлова. М.: Культурная Революция, 2014. В дальнейшем все цитаты приводятся по этому изданию с указанием страниц в скобках после цитаты.]
Орлов через монтаж воспоминаний о Чудакове создает сложный образ этого незаурядного представителя андеграундной культуры. Составными частями его облика (а вернее, легенды) являются не только блестящий интеллект, бездонная эрудиция, талант поэта и критика, но и репутация книжного вора и сутенера, поставляющего девушек литературным и кинематографическим знаменитостям. Чудакова неоднократно арестовывали и судили, высылали из Москвы и осуждали на принудительное лечение от алкоголизма в психиатрической клинике, куда он впоследствии не раз возвращался добровольно. Его смерть на улице от сердечного приступа окружена множеством легенд и домыслов. Как доказал В. Орлов, его тело, найденное на улице Москвы, оставалось неопознанным восемь месяцев.
Случай Чудакова обнажает подвижность границы между «официальным» и «неофициальным», между конформизмом и нон-. Слывя в свои лучшие годы звездой нонконформистской среды, органично связывая московский и ленинградский андеграунд, Чудаков одновременно печатается в «Московском комсомольце» и вхож на закрытые просмотры на «Мосфильме». Более того, он принят и у «правых», и у «левых» – дружен с несопоставимыми (на сегодняшний взгляд) фигурами: с Иосифом Бродским, Евгением Рейном, диссидентом Сергеем Григорьянцем и с лидерами «Русской партии» литературоведом Петром Палиевским, поэтом Станиславом Куняевым, критиком Олегом Михайловым… А также с Андреем Тарковским, Андреем Битовым, Евгением Евтушенко, Александром Асарканом, Майей Туровской, Инной Соловьевой, Евгением Сидоровым и огромным множеством писателей, критиков, актеров, режиссеров…
Чудаков олицетворяет
персонажность
как самостоятельный (хотя и предельно неустойчивый) художественный продукт, значимый для культуры 1960–1980-x наравне со стихами, картинами или романами. Конечно, жизнетворчество известно с эпохи романтизма, его расцвет в культуре модернизма и авангарда многократно описан. Персонажность вырастает в мощный и разнообразный феномен у концептуалистов 1970–1980‑х – от крепостного абстракциониста Апеллеса Зяблова Комара и Меламида до многочисленных «подставных авторов» у Ильи Кабакова и автора как персонажа (в том числе и перформативного) у Пригова
533
[См. об этом: Бобринская Е. Чужие? Неофициальное искусство: мифы, стратегии, концепции. М.: Ш. П. Бреус, 2013. С. 220–256; Leiderman D., Lipovetsky М. Moscow Conceptualism // Oxford Handbook of Soviet Underground Culture / Ed. by M. Lipovetsky, M. Engstrom, T. Glanc, I. Kukuj, K. Smola. New York; Oxford: Oxford UP, 2024. P. 910–914.]
. Однако привычна ситуация, когда образ, создаваемый художником, либо генерирует необходимый контекст для его произведений, либо, напротив, расширяет тексты до контекста – к примеру, превращая лирическое «я» в
легенду
, как это происходит у Блока (по Тынянову
534
[См.: Тынянов Ю. Н. Блок // Тынянов Ю. Н. Поэтика. История литературы. Кино / Под ред. Е. А. Тоддеса, А. П. Чудакова, М. О. Чудаковой. М.: Наука, 1977. С. 118–123.]
), или же в поведенческую стратегию, как это происходит у Ахматовой (по Жолковскому
535
[Жолковский А. К. К технологии власти в творчестве и жизнетворчестве Ахматовой. URL: https://dornsife.usc.edu/alexander-zholkovsky/aawelt; Он же. Анна Ахматова – пятьдесят лет спустя. URL: https://dornsife.usc.edu/alexander-zholkovsky/aaa/.]
). У концептуалистов персонажность становится самодостаточным эстетическим приемом, однако разыгрывается в творчестве в большей мере, чем в жизни (Пригов с его универсальностью – скорее исключение из правил).
И то, и другое, и третье связаны с расширением зоны перформативного как способа художественного высказывания. Однако советский андеграунд 1960–1980‑х создает ситуацию, когда персонажность может существовать
без
сопутствующих ей текстов, когда легенда становится самодостаточной и самодостаточно насыщенной эстетически. Сопутствующие произведения служат декоративными украшениями легенды, без которых она, впрочем, вполне может обойтись. Почему перформанс художника заслоняет собой его произведения, делая их необязательными, – вопрос, заслуживающий отдельного рассмотрения. О нем много размышлял Пригов, но он скорее поставил вопрос, чем ответил на него
536
[См. об этом: Липовецкий М., Кукулин И. Партизанский логос. С. 84–130.]
.
Сергей Чудаков – ярчайшее подтверждение этого феномена. Рядом с историями о нем, его эскападах, остротах, воровстве, сексуальных приключениях, сводничестве и всем прочем, о чем вспоминают персонажи книги Орлова,
меркнут
его стихи и его критическая проза. Поэзия Чудакова очень обаятельна, но она похожа на множество стихов, печатавшихся и не печатавшихся в то время – в диапазоне от Геннадия Шпаликова до Николая Рубцова. Его критическая проза местами прекрасна точностью наблюдений и афористичностью формулировок, но критика – продукт скоропортящийся, и сегодня эти статьи читаются в лучшем случае как
документы
времени.